Безумие похоже на неконтролируемый пожар, пожирающий разум и оставляющий после себя лишь пепелище да развалины; безумие похоже на голодного зверя, ведомого лишь инстинктом — больше крови, больше, больше... пока стекающие по земле ручейки не превратятся в реки, а реки — в бушующие потоки. Сейчас — пока что, — он контролировал это, впервые за долгое время, когда пелена красного подступала так медленно по уголкам его зрения.
Мечник, всё так же держа меч в руках и обнимая его, словно способный даровать ему хотя бы временный покой якорь, облокотился на обшарпанный дверной косяк. Он хотел бы сказать, что пошёл лишь потому, что она ненадолго дала крикам в его голове замолчать; хотел сказать, что отчего-то её улыбка показалась ему печальной — но это будет не к месту.
На историю девы в железных доспехах мужчина кивнул, вероятно, показав, что услышал. И что-то в глубине души, однако, откликнулось — слабой искрой сочувствия, может, ведь, если оглянуться назад... Он отринул своё имя, он лишь резал, колол, убивал, пока его собственное тело не разрывали на куски, пока его чудовищное проклятье не заставляло плоть срастаться вновь с влажным звуком крови, с хрустом мышц, связок, костей.
Даже омерзение к этому звуку у него умерло — к какой из его "смертей"?.. И не упомнить. В безумии мары время сворачивается в гротескную ленту мёбиуса, в которой каждое мгновение — бесконечное мучение без шанса на спасение, наказание за совершённую глупость, гордыню и грех.
Он перевёл взгляд в сторону окна — шторы, закрывавшие вид на унылую безликую улицу были оборванными по краям, покрытыми грязью и пылью.
— Почему ты уверена, что я захочу играть? — голос уже зазвучал менее хрипло, словно наконец-то он вернул контроль над голосовыми связками. Проще было бы решить всё мечом, как и всегда. Очередной ручеёк крови, всего лишь достаточно снова рвануть вперёд, пронзить сердце, услышать скрежет лезвия по рёбрам... Эта мысль была сладкой, почти заманчивой для воспалённого разума, но пока удавалось держаться, ещё быть похожим на человека.
И когда-то в нём всё же была честь и гордость; едва ли сравнимая, конечно, с идеалистичными Рыцарями Красоты, но то была честь, вскормленная благодарностью за кров и будущее, пусть даже так бездарно растраченное. Честь человека, защищавшего место, которое приняло его и дало ему смысл. Имя, когда он ещё был частью героев Заоблачного квинтета, врезалось в память, словно осколок меча, оставшийся в черепе.
— Я отверг... — мечник отвёл взгляд и, чуть оскалившись от боли, приложил ладонь к лицу, закрывая глаз. Боль в голове, крики и сводящий с ума гул опять возвращались, нарастая. Лоб покрывается испариной, сердце бьётся как заведённое — казалось, что оно вот-вот проломит рёбра и вырвется наружу, — Этот человек давным-давно умер, совершив непростительный грех.
Крик. Смех. Плач. Рёв монстра.
Шёпот вины. Проклятья. Утопание в отчаянии.
Вся эта какофония звуков сводит с ума.
( Ему чудится тошнотворно-приторный запах ликорисов, растущих за каждым его шагом. )
Он больше не Инсин. Инсин умер, совершив непростительный грех из-за глупости, гордыни и горя. Инсин умер человеком, и вдруг мечнику стало горько от осознания — Байхэн прошла через тот же путь, переродившись монстром.
Вот только она нашла покой, а что он? На мгновение он даже ощутил укол зависти — а может, и почти что обиды, что Цзинлю так и не смогла оборвать его жизнь.
Вероятно, мучение — вот его наказание.
Он поднял взгляд на эту женщину. Всё ещё подозрительная. Зачем, в конце концов, ей возиться с обезумевшей мерзостью Изобилия, который может сорваться с поводка в любую секунду?
Мечник поднимает взгляд на Кафку, уже немного замутнённый болью и яростью.
— Зачем... — голос невольно срывается в рык и смазывается. Что же, пусть это будет его первый вопрос в этой игре, — тебе это знать?
