– Да ладно тебе, невестка, – Анри только губы не надул, изображая досаду. И коротко глянул на сына, который готов был пресмыкаться перед женой даже без особой просьбы. Выдрессировала – сказал бы кто в отношении ее супруга, но то ведь и не шутка. Мелисса укротила тварь, которую лич воспитывал многие годы, всего за десяток лет. Какой стержень был внутри этой женщины? И стоило ли испытывать его на прочность?
Он хмыкнул и повел плечом.
– У меня были собаки, – Так же скромно и без подробностей добавил Анри. Охота была одним из немногих развлечений благородного человека в его время, а собаки – ее неотъемлемым атрибутом. Они были преданными и верными, способными стерпеть любую обиду. Они были первыми, кого молодой некромант смог поднять из могилы полноценно; смертоносные гончие, которые нравились ему гораздо больше, нежели обезображенные людские тела.

С Вэлаком они поднялись на второй этаж, затем – на чердак. Лич продолжал осматриваться в доме так, будто попал в музей; жизнь, кипевшая в этих стенах так долго, казалась ему далекой и недосягаемой, такой хрупкой, что трещинами пойдет от одного только прикосновения. Это было не странно. Подобных родовых гнезд он разрушил немало, оставив их в запустении, а порою – не оставив вовсе. Камня на камне не оставалось от того места, где проходил Папа Геде, если, конечно, оно не имело какого-либо стратегического значения. Деревеньки, подобные Иноле, его не имели. Они были грязью у него под ногами, и он вряд ли думал когда-либо, что с любопытством будет разглядывать эту грязь. Подобная прерогатива отводилась, как правило, неразумным детям. Вроде тех, что находились сейчас на кухне. Микаэлла развлекалась с новой-старой игрушкой. Мелисса накладывала завтрак. И все у них было хо-ро-шо. Настолько, насколько может быть в присутствии мертвеца.

На чердаке оказалось тесно и немного пыльно; надо полагать, хозяйка наведывалась сюда с уборкой время от времени, иначе продохнуть было бы невозможно. Не дожидаясь разрешения, Анри подобрал одну из тетрадей с полки, чтобы «наискосок» прочитать записи в ней. Однако, спешка отходит на второй план, и громкий шорох страниц постепенно сходит на нет. Мужчина начинает вчитываться внимательнее.
– Ты уверен, что это не ошибка? – Уточняет отец, неглядя плюхнувшись в предложенное ему кресло; теперь он по два раза перечитывает одну и ту же страницу и возвращается к предыдущей, чтобы что-то сравнить, – Это… необычно. Не то, что может произойти само по себе.
Силы извне всегда пленяли человеческий разум. Они оставались недостижимыми для него, как бы ни пытался он преодолеть расстояние между звездами и землей. Даже для архимага, со временем обучения убежденного лишь в том, что колдовством стоит пользоваться осторожно. Знать меру. Естественный ход вещей вернется рано или поздно в свою колею, а какой будет его отдача? Сколько-то приятной – едва ли.

– Пятьдесят лет… надо понимать, что, ежели этим занимаются люди, то делают это уже не одно поколение, – Лич отложил книгу, – С разных сторон, но стабильно – с одних и тех же позиций. Судя по всему, четырех. Но, может и больше – я могу быть уверен, что их больше. Надо перечитать свежие записи; найти координаты, откуда проводили ритуал, не составит большого труда.
Он потер подбородок пальцами, встревоженный и серьезный. Своими наблюдениями Вэлак обличил проблему, которую Анри доселе игнорировал – колдовать, как раньше, у него не выходит. Орбита изменилась и то, что он списывал на естественные перемены и собственное неполное восстановление, теперь обретало крайне тревожную причину. Оно обостряло чувство уязвимости, ненавистное для лича.

Над головой будто завис дамоклов меч.
– Что за образец? Расскажи мне подробнее.

Когда игрушка ожила, девочка не испугалась, это было узнавание. И такое же узнавание отразилось на лице ее вздрогнувшей от неожиданности матери, и уж чем, а воодушевлением это было назвать очень сложно. Явно, некоторое время назад подобные фокусы имели место и оценены не были. Было напоказ-усталое выражение: это у вас семейное, все понятно.
– Вэл, проверь, чтобы эта гадость потом упокоилась, – сделав вид, будто ничего не произошло и ее только что не выставили (исключительно вежливо!) на кухню, Мелисса только коснулась рукой его плеча, посмотрела сверху вниз: – Хорошо?
– Тебе помочь? – чувствуя недовольство жены, буквально сдвигающийся грозовой фронт, Вэлак, который, кажется, окончательно потерялся между тем, кем ему быть, обернулся ей вслед. Условно отделенное только двумя столбами, пространство кухни почти осязаемо наполнялось тучами. Выставили! Ее! Как крестьянскую девку на женскую половину!
– Сами разберемся… – не оборачиваясь, Мелисса помогла забраться на стул сжимающей игрушку Микаэлле, выдохнула: – Мало мне было вашего гребаного Стиви.
– Стиви – мой бывший котенок! – громко пояснила Мика, явно убежденая, что страшному гостю это непременно будет полезно знать.
– Ну… а я в детстве ящериц ловил, – Вэл пожал плечами и встал, кивком указав в сторону лестницы и явно не собираясь вдаваться в детали истории бывшего котенка.
Все же это был немалый по деревенским меркам дом, родительское гнездо, доставшееся одной из сестер и гулкий коридор на втором этаже говорил о запустении. Жилой выглядела только одна комната. Ближняя к лестнице приоткрытая дверь была украшена рисунком, изображающим, вероятно, принцессу с цыпляче-желтыми волосами и синими кляксами на месте глаз. Рядом еще одна лестница, которую руки хозяина не дошли покрасить, вела дальше, на чердак.
Будто что-то изменилось, и тесная коморка, в свои худшие времена явно служившая кладовой, показалась лучшим убежищем для существа, которое всегда тяготело засесть пониже, прижаться к земле, а то и уйти под землю. Он не боялся высоты, но будто не доверял постройкам, полам и потолкам, и уже тогда, в детстве, часто мог быть обнаружен в пыльных и грязных углах подвалов. Отловленные голыми руками с нечеловеческой реакцией ящерицы были нужны, чтобы посворачивать им шеи и сделать армию: зеленые против пестрых.
Но теперь слабо верилось в то, что одно и то же тот мрачный мальчишка и человек, суетящийся в своем нелепом «кабинете», куда уместился только старый диван (явно сосланный на пенсию из гостиной), письменный стол и целая стена ящиков и коробок с неизменным содержимым. Исписанные тетради, не всегда надежно сшитые, но каждая пронумерована, на каждой проставлены даты, и везде один и тот же острый мелкий почерк. Движение Умбры, колебания орбиты. Столбики странных параметров, складывающиеся в годы и годы. Иногда страницы наблюдений, стыдно-наивных размышлений, случайной документальной хроники затянувшегося одиночества твари.
Слишком долго для земной жизни мастера Вэлака, и содержимое самых нижних коробок покрывала красноватая плесень, и не стоило биться об заклад, чтобы знать ее происхождение – несомненно, влажные леса вокруг заброшенного кошмарного города-порта.
– Это похоже на серии экспериментов, – он уселся на диван, уступив отцу скрипучее кресло и раскрыв на столе несколько пыльных образцов из своей коллекции, махнул рукой: – Пятьдесят лет назад это началось, параметры Умбры стали выходить за рамку стандартных колебаний. Кривизна нормальной орбиты возросла, но раньше она всегда, всегда возвращалась на место. И еще, мне кажется, я сам стал объектом перемен. Субъективно, но ощущение, что, как раньше, уже не смогу. И, я говорил, проблемы с управляемостью, я сохранил один образец, здесь, недалеко.
Он словно отвечал урок, спешил и сыпал деталями, будто что-то боялся упустить. Будто снова тот мальчишка, тощий и слишком тихий для нормального ребенка, стоит перед троном могучего некроманта и пересказывает заученные наизусть тексты. Уровни допустимых параметров ведущей луны, условия конфликтов лун, разновидности и способы применения тварей; он сам одна из таких тварей, рукотворная и редкая. И у него было огромное, непомерно темное и великое будущее – но было тогда. Теперь все оно, его время, уместилось на тесный чердак с крохотным окошком. Или нет, не все. Что-то еще внизу, на первом этаже, где слышен звонкий возмущенный голос и второй, что отвечает ему…
А может быть, ему просто страшно. Страшно не от того, как легко схлопнулись две половины его жизни – одна с другой, словно книга закрылась и теперь злой король Гордред неестественным образом соседствует с мышкой и зайчишкой с соседней страницы. Бывает, это можно пережить. Твари страшно, когда кто-то приходит за ее, за твариным, когда приходят, чтобы убить. Загнать, окружив флажками, или отравить, заложив яд под полы, или ее невидимую черную луну сделать больной и бессильной, и уже никогда не бояться страшного воздымающегося крика по ночам. И тварь обращается к своему хозяину, лебезит перед ним, обещает отдать все, что захочет, и заглядывает в глаза пристально и просяще: чтобы дал жить дальше. Чтобы исправил все, что неверно. Будто все можно исправить, зачеркнув в тетрадках.