Сара уже собирается уходить - у нее уже вошло в привычку выскальзывать тенью, не ожидая от Флобера вразумительного ответа на "До свидания, я пошла" - и он точно не тот, кто будет по часам сверять график работы своего агента - но, будто подметив в нем что-то, отличное от его обычно растерянной отрешенности, хмыкает себе под нос и, закидывая тонкий ремешок сумки себе на плечо, отпускает, будто бы в сторону:
- А ты опять собираешься играть в свои странные игры с этим...гопником?
Против всех ожиданий, Марсель её слышит и отрывает взгляд от разложенных (скорее, раскиданных) перед ним на столе холстов с набросками городских пейзажей, с честным усилием возвращаясь в реальный мир:
- Гопником?
- Ну да, - Сара морщит нос, выглядя не менее непонимающей, чем он: она явно не ожидала, что он отреагирует. - Тот вандал, что разрисовывал стены галереи своими...дурацкими каракулями.
- Это граффити, - с мягкой улыбкой поправляет Марсель, полагая, что Сара просто не знает названия. Девушка подавляет тяжелый вздох, закатывая глаза:
- Ага. Ну...тебе виднее, конечно, но, по-моему, этот тип... - она очевидно не может подобрать слов, которые показались бы ей понятными для ее специфического босса, и потому просто устраивает престранную "пляску лица", пытаясь передать все свое отношение к происходящему.
Марсель некоторое время с интересом наблюдает за этим мимическим театром, но так как никаких расшифровок не следует, для него это так и остается непонятным перфомансом.
Но на всякий случай (если Саре вдруг нужен его комментарий о происходящем) он добавляет, обращаясь более к пространству вокруг, чем к своему агенту:
- У него потрясающий босфорский зеленый...
Сара ретируется, унося с собой свое недоумение - она только примерно представляет себе, о каком оттенке говорит Марсель и не припоминает его в "работах" (если так можно выразиться) Китча, но в том-то все и дело, что Марсель говорит не о работах (и для него как раз так очень даже можно выразиться).
Он говорит о Салли.

И на самом деле он еще не совсем уверен в конкретном оттенке - это может быть и ультрамариново-зеленый, и даже цвет зеленой бутылки (что, без сомнения, пошло бы Китчу куда больше, чем иные поэтичные аллюзии), но в том полумраке, что окружал их ставшее уже привычным место встречи (где рассеянный свет фонарей разъедал ночь изнутри маслянисто-дрожащими пятнами), Флоберу явственно чудился полутон Босфорских вод, хотя он вполне допускал, что в этом случае стоит делать немалую поправку на темноту.

Едва только камера наружного наблюдения фиксирует сухощавую фигуру Китча, Марсель выходит к нему, по своему обыкновению забывая накинуть плащ, и прохлада мартовской ночи вгрызается в него как стая разозленных пчел. Сильф привычно слегка приспускает плотную человеческую оболочку, чтобы срастись с окружающим воздухом и не испытывать дискомфорта, - но со стороны это выглядит так, будто он ежится, неловко поводя плечами.
- Не хочешь сегодня зайти внутрь? – мягко предлагает он и, вспомнив о нормах социального взаимодействия, добавляет слегка невпопад: - Добрый вечер.

Отредактировано Рейкьявик (2025-05-17 09:15:40)

Подпись автора

и мы продолжаем

Заверения Китча немного успокаивают Марселя, хотя причину его смеха он не понимает. Но это для него далеко не ново - мир оставался для сильфа все так же непознаваем, как много веков назад, когда он только покинул родную Общину и решился отправиться в путь. Конечно, в экзальтированном закрытом мире элементалей его рода не было места таким ярким взрывным оттенкам, которыми сейчас изобиловало поведение Салли, и Марсель, пусть и оставаясь в полнейшем недоумении, интересом лицезрел происходящее.

- Хорошо. Я совсем не хочу тебя пугать. И...обещаю, что не причиню вреда, - спешит добавить он, удивленно, вслед за жестом Китча, оборачиваясь на здание галереи, словно ожидал увидеть там что-то иное, что можно было бы так запросто "проебать". Но ничего подобного не обнаруживается.

- Я мог бы показать тебе свои картины... - робко вставляет он, но не настаивает, не зная, как это будет воспринято. Для Марселя была уже очевидной тяга этого странного мужчины к искусству и его немалый бурлящий изнутри потенциал - но вне этого он совершенно не улавливал, как тот относится к его ремеслу. Поэтому, стоит только Китчу качнуть тему в другую сторону - Флобер доверчиво следует за ним, полагая, что тот лучше понимает, как вести беседу.

Он честно очень пристально оглядывает Салли с головы до ног, чтобы иметь возможность ответить на его вопрос (вполне вероятно, что риторический, но это он ещё определять не научился) и, не найдя ничего вразумительного, на что можно было бы указать, бессильно качает головой.
- Не знаю... По-моему, ты очень красивый. Но я не уверен, что сотрудники правоохранительных органов ориентируются на это.

Он не успевает остановить Салли, когда тот вдруг резко решает выкинуть опустевшую бутылку в кусты - и вскидывает руку, чтобы подхватить её потоком воздуха, после чего аккуратно относит к стоящей у входа в галерею урне, с громким звяком закидывая внутрь.
- Не делай так, пожалуйста. Это загрязняет природу.

Прежде, чем его собеседник успевает как-то отреагировать на это, Марсель уже целиком переключается на представшее перед ним содержимое сумки. Оценив масштаб приготовлений Салли и тронув пару баллонов с краской, чтоб посмотреть, какие цвета есть а наличии, он вскидывает голову со своей обычной рассеянной улыбкой:
- Могу я показать тебе другое место для этого рейда? Тут недалеко и...я думаю, тебе понравится.

Подпись автора

Наверное, доведись Марсу сознательно выбирать место, где раскрываться перед человеком, не знающим ничего о магии, он бы не сразу вспомнил о "подземной галерее" - ведь в Ньюфорде была масса локаций, куда более очевидных для подобного перфоманса - но теперь, когда Китч так по-хозяйски устроился, ему кажется, что лучше и придумать невозможно - по крайней мере, в его случае. Флобер отступает на пару шагов, слегка пружиня и обводя медленным взглядом окружающее пространство, будто давая тому обступить себя полностью, чтобы показать Салли всю картину целиком, и опускает глаза на человека, совершенно не представляя, с чего должны начинаться откровения вроде этого.

- Мы в подземной галерее, - с некоторой заминкой отвечает он и пожимает плечами, не зная, что тут еще добавить, но все же старается: - Это одна из заброшенных станций метро из Старого города. Мм...вообще-то этот спуск сюда не ведет...не должен вести...то есть...для людей он скрыт, но, если знать, как смотреть или идти с тем, кто знает...или просто быть готовым сюда попасть, - он открывается. Всё...открывается, если ты готов в это поверить.
Быстро оглядевшись, Марс подходит к участку стены, на котором был изображен клочок лазурно-голубого неба, и, приложив к нему ладонь глубоко вдыхает.

- Я не могу так просто использовать свои силы здесь, потому что мы под землей, и это "глушит" мою природу, - обернувшись через плечо на Китча, поясняет он. - Но магия творчества помогает, просто мне нужно небо...Я сильф, - спохватившись, что с этого, вероятно, и стоило начать, вставляет он неловко. - Воздушный элементаль.

Он протягивает к Салли руку, предлагая тому подойти и дотронуться, и "разбавляет" человеческую форму, делая ее более размытой и дрожащей.
- Мое истинное имя - Вэлиар. Если ты произнесешь его при мне - я моментально перекинусь в форму стихии. Поэтому...я прошу тебя не произносить его без надобности.

Марс уже - больше сгущенный воздушный поток, чем мужчина из плоти и крови, когда Салли добирается до него, и рука человека касается не живого тепла, а сжатого ветра. Вэл смотрит на Китча сквозь струящиеся через него воздушные всполохи и улыбается так радостно, точно отыскал горшочек с золотом на конце радуги:

- Альгамбрийский зеленый, - выдыхает он торжественно и невесомо касается губ Салли своими - бесплотными и летящими - передавая ему эту истину. - Твой цвет.

Подпись автора

Принимая правила игры, которую он не понимал изначально, Марс уже привык к тому, что условия, которые будут ему ставиться, для него вряд ли будут логичными. Поэтому он просто кивает на просьбу человека, показывая, что готов полностью подстроиться под его удобства - хотя что-то в тоне Китча и резануло его слух каким-то несоответствием действительности.

- Хорошо, не буду. ты можешь выбрать любое удобное для тебя обращение, и я буду использовать его.

Вводить кого-то в курс дела относительно многообразия магического мира Вэлиару до того приходилось лишь постольку поскольку, оттого сейчас он растерянно хмурится, пытаясь вспомнить, существуют ли каки-то правила на этот счет. Но если таковые и имелись - он о них понятия не имел, поэтому решает просто довериться Китчу, объясняя все как есть:
- Нас много. Не только воздушных, но и всех стихий. Помимо нас, есть еще нагвали...фейри и драконы - из изначальных. Оборотни...искусственная модификация, и, кажется, они были созданы случайно во времена Второй мировой, и это...не очень естественно для нас. Мм...ты можешь обо все прочитать на сайте Эдема. У них есть ознакомительные лекции для тех, кто только узнал об истинном устройстве мира - и, полагаю. всё устроено так, что теперь, зная об этом, ты сможешь видеть все "скрытые" знаки. Магия не прячется от вас. Просто вы...не всегда готовы её увидеть.

Он чувствует себя очень неловко, говоря кому-то эти слова, - потому что в роли гуру Марсель себя вообще не видел. Но любопытство Салли обязывало его отвечать хоть что-то, раз уж он сам был настолько беспечен, что дал неподготовленному человеку увидеть нечто большее.

- Цвет...это то, что вижу...в каждом, кого встречаю. Я не знаю до конца, что это значит...но это что-то вроде внутренней сути и...это важно для меня.
В следующий миг в его глазах встают слезы, и он едва шевелит губами, когда произносит:
- Я не знаю, какой цвет у меня. Я могу смотреть только вовне...

Марс не понимает до конца, почему именно при Китче в момент подобного откровения ему вдруг становится так горько и одиноко, но слезы действительно брызжут градом, опаляя его глаза, и сильф сжимается, точно пытаясь разом стать меньше, отчаянно прикрывая тонкими пальцами лицо, и отводя взгляд.
Но при альгамбрийском зеленом он был просто не способен ни о чем умолчать.

Подпись автора

Влияние на себя алкоголя Вэлиар проверял уже не раз - с подачи Оскара - и так и не понял, что в нем находят все "любители пригубить". Дракон, убедившись, что его не "развозит" даже с ударной дозы, категорично заключил, что он "неисправим" и перестал предлагать ему поучаствовать в пьянках. Коктейль, который всучил ему Китч, и вовсе кажется только подкрашенной водой, так что Марсель понятия не имеет, какого эффект от него ожидают. Тем более, он представления не имеет, что на лексиконе Салли означает слово "уносит".
- Нет, я все еще здесь, - на всякий случай заверяет он и для убедительности сжимает руку парня, демонстрируя свою материальность. Кто его знает, что мог подумать Салли, увидев его истинный облик - вдруг он боится, что Флобер может в любой миг улетучится как ветер.

- Мне нравится на тебя смотреть, - простодушно подтверждает он, внутренне с грехом пополам переведя для себя загадочное "залип?" - И ты действительно особенный, как и все цвета... Мне нравится твой оттенок.

Китч так быстро перескакивает с темы на тему, в восприятии Марселя совершенно не связанные между собой, что он ненадолго теряется, не успевая за нитью беседы и озадаченно моргая. Наконец, совладав со своими мыслями, он делает робкую попытку вернуться в колею:
- Не очень понимаю, зачем тебе учиться на художника, если ты уже творишь в собственном стиле... Но если тебе это нужно, я мог бы с тобой позаниматься. Я преподаю в университете Батлера... и...я никого в мозг не...ебал. Я занимался любовью с одной из своих студенток, но это не продлилось долго, потому что она оказалась Музой, и ее ковен попытался меня убить. Мне две тысячи лет, но я правда не считаю себя стариком. А...похож?

Он бы совершенно не оскорбился, заяви ему Китч, что он вылитый дед. Наверное, это даже пошло бы ему на пользу - со свойственным для долгожителей безразличием к самому понятию возраста Вэлиар зачастую терялся в течении времени, не особо ощущая его влияние на себя, и подобный "рубеж" мог бы многое расставить по местам.

К сожалению - или счастью - их обоих отрывает от этого нюанса появившееся пространство для творчества. Марсель даже не подходит к Салли, пока тот увлеченно покрывает стены мазками краски, и, лишь заслышав призывный голос Китча, поднимается с места и подходит ближе. Какое-то время он, замерев, просто молча смотрит на силуэт перед собой, затем из уголка левого глаза прокатывается крупная прозрачная слеза.
- Тут столько синего...Индиго, бирюза, аквамарин... Я...никогда бы не увидел этот спектр...в себе.

В следующее мгновение он уже обнаруживает себя пылко целующим Китча, самозабвенно сжимая его в объятьях.
- Спасибо...меня никто так...еще не рисовал.

Подпись автора

Марсель легко принимает сидячее положение, не стесняясь своей наготы, наблюдает за подорвавшимся Китчем. На автомате ловит брошенную ему пачку салфеток, убирая особо «яркие» следы их взаимодействия, и отстраняется, когда Салли предлагает ему сигарету.
— Нет, я...Я не курю и не люблю, когда рядом курят. Я же...элементаль воздуха...понимаешь?

Он совсем не уверен, что Салли его понимает, потому что осведомлен только об имеющейся у себя проблеме с «трудностями перевода». Доктор Саммерз говорит ему, что на самом деле он куда понятнее, чем кажется, и стоит только привыкнуть, очень многое воспринимается чисто интуитивно, но Вэлиар пока не очень ориентируется в этих координатах. Наверное, он не вправе запрещать Китчу курить или просить его об этом, но в каком-то роде их возможное будущее взаимодействие напрямую от этого зависит, ведь Марс чисто физически не сможет находиться с ним рядом, если тот постоянно будет смолить.

В своем неприятии он становится трогательно-беззащитен и отгораживается от дыма вскинутой ладонью, словно смотрит на чересчур яркое солнце.
И, возможно поэтому — а, может, все же потому что он вообще не очень хорош в социализации — не
очень понимает, о чем его спрашивают.

— В плане...живописи? Я не знаю. Если ты хочешь, я могу включить тебя в одну из выставок или...
Что-то внезапно подсказывает ему, что речь не об этом. У Марселя нет никаких очевидных причин для этого вывода — все известные ему «маркеры» молчат, но что-то в тоне Салли, в налившихся особой яркостью оттенка его тона говорит о некой глубинной откровенности, и Марс, нахмурив брови, пытается понять, чем она вызвана.

Что они делали до того? Смотрели на разрисованные стены...Говорили об оттенках... Целовались и занимались любовью...
Ах, точно. Кажется, это для людей обычно значит переход на новый уровень отношений.

— Я не знаю, — честно говорит он, убирая руку, загораживающую его от Китча. — Я...не так давно потерял возлюбленного. У меня нет...четких планов на свою личную жизнь. Но мне нравится общаться с тобой и видеть, как ты рисуешь. Если ты дашь мне время — вероятно, я смогу понять, к чему это ведет.

Подпись автора

Марсель чувствует, что что-то происходит. Точнее, даже не так: он ясно ощущает, что происходит нечто. Цветосплетения дракона перед ним начинают дрожать и вибрировать, и мириад оттенков, слагающих его основу (воды Ниагары, к слову) взлетают в пляс, становясь то ярче и отчетливей, то приглушенней и тише, из чего сильф может заключить, что собеседник...взволнован?
Да, должно быть что-то близкое к этому, он уже видел что-то подобное, значит, может провести анализ. Доктор Саммерз говорит ему фиксировать свои ощущения, запоминать обстоятельства, а после сводить воедино - такой вот рецепт понимания окружающего мира. Он не силен в расшифровке невербальных сигналов, зато прекрасно ориентируется в изменениях цвета ("главный" никогда не меняется, поэтому ориентироваться нужно на периферийные оттенки) и поэтому может составить собственный "переводчик". Ну, по крайней мере, в теории.

Он не уверен, насколько ему сейчас нужно реагировать - дракон, по крайней мере, выглядит так, словно нуждается в собственной "обработке", к тому же, у Марселя почему-то появляется чувство, что тот сейчас не совсем один (вплетения прочных фиолетовых нитей в основной цвет говорит о том, что незнакомец с кем-то "сцеплен" - его держит не только собственный цвет, но еще и другой, принадлежащий кому-то стороннему). Подобное он тоже уже видел, поэтому догадывается о Связке. И деликатно молчит, предоставляя обоим собеседникам - реально сидящему перед ним и невольному - разобраться во внутренних треволнениях самим.

- Прошу прощения, - на всякий случай говорит он, и фраза звучит "водянисто", поскольку является лишь данью вежливости, что Флобер немедленно и раскрывает: - Все эти неба... заряженные. Я писал их наживую, и изображения сохраняют... состояния.
Он чувствует, что ступает на зыбкую почву, где у него обычно начинаются "трудности перевода". Помня о советах доктора Саммерз, сильф пытается больше сосредоточиться и "заземлиться" в моменте, чтоб не уноситься от предмета беседы слишком далеко в свои "синестетические дали".
- Вам больно? - простодушно, как ребенок, спрашивает он, и с сомнением смотрит на картину. Он не помнил точной даты написания - и абсолютно конкретного положения участка пейзажа - но зато прекрасно мог воскресить в своем восприятии впечатление. Кажется, там не должно быть ничего...страшного? болезненного?
Только абсолютная свобода и пронзительность.
( И тут он начинает что-то понимать. )
Которую можно чувствовать по-разному.
( Ему тоже бывает больно, просто он не придает этому такого значения. )

- Я не хотел причинить вам боль, - искренне заявляет он, пропуская часть формальной беседы мимо ушей. - И небо тоже.

Подпись автора

Из всего сплетения света и тени, кружения отрывочных оттенков вокруг, лихорадочной истерии полутонов, слагающих пространство, Марсель концентрируется на темных, аккуратно подведенных глазах Оскара, позволяет этим двум пятнам выступить на передний план картины, размывая все, что остается за.
Дракон улыбается - своей потрясающей острой улыбкой не то чудовища, не то божества (он рисовал эту улыбку не раз, и она все время разная)  - крепче сжимает его плечи ладонями, завораживает низким бархатистым голосом:
- В-э-л, - его имя точно рассыпано, расщеплено на атомы, с такой силой друг впечатывает каждую букву в разреженный воздух. - Смотри на меня, о'кей? Все хорошо. Ты прекрасно справляешься. Отвечай мне. Давай поговорим о чем-нибудь. Расскажи мне о...вон той картине.
Невольно сильф оборачивается через плечо, чтобы увидеть, на какое из полотен указывает Кюдль. Этот простой, буквально ребяческий метод всегда  хорошо действует.
Картина и правда заслуживает чуть более пристального внимания, чем многие другие - хотя бы потому, что находится в той части спектра, что опаляет душевным жаром. Здесь им двигало не просто любование, сизой сиренью подкрашивающее чужие черты, не завороженное восхищение с его лазурно-охристыми тонами, это раскрывалось через страсть и влечение, со временем ушедшие в более благородные, темные оттенки глубокой привязанности и острой потребности.

На полотне изображен мужчина, стоящий спиной, начинающий было оборачиваться на зрителя - изгиб шеи заточен в подбрасывающем движении грядущего размаха, черты лица затенены, угадывается только абрис профиля, падающие на лоб волосы - явно очерченные отдельные пряди позволяют понять, что они влажные - смазывают глаза и нос, но игра светотени выдает чувственные полные губы, приоткрытые не то в страстном выдохе, не то в мимолетном зове. Основную часть картины занимает собственно спина - взрезанные напряженные лопатки начавшего движение хищника, явственная линия сильного позвоночника, твердая линия бедер, упругие ягодицы. Мужчина кажется одновременно расслабленным в какой-то изнемогающей неге и подобравшимся, как тигр, готовый к прыжку.

Марсель хорошо помнит, как Гарольд окатил себя водой, когда он попросил его постоять так вполоборота - заявив на растерянное удивление сильфа, что так он добавляет себе сексуальности. Это и правда ему удалось - блестящие следы  влаги на теле, растушеванные кистью, подчеркивали эротическую откровенность линий, обрисовывающих контуры, создавая ощущение некого первобытного искушения.

Марсель нежно улыбается, глядя на эту картину сейчас - совсем не с тем выражением, что стоило бы ожидать от созерцателя этой откровенной порочности, выставляемой героем полотна напоказ как щит, какой-то даже невинной развращенности, приправленной четким представлением о силе собственной привлекательности.
О, Гарри был прекрасно осведомлен о том, что он сексуален - и беззастенчиво пользовался этим, хотя Марселю и удалось в конечном итоге изобразить его не самовлюбленным нарциссом, смакующим свою красоту, а истомленным полубогом, распятым своей греховной обворожительностью.

И это, разумеется, "горячо" - но Флобер уже забыл об игре.

- О, он... носит в сердце гранатовый цвет и... - Марсель  задумывается на мгновение, подбирая слова, но Оскар слишком нетерпелив, чтобы ждать, пока он соберет рассыпанные жемчужины своих мыслей в единое ожерелье.
- Потрясно! Можно украсть это?
- А? - сильф недоуменно моргает и отвлекается от созерцания собственной работы, невольно расширяющей сейчас его представление о своей же картине.
- Ну, это. Эту строчку, - дракон вскидывает руку, перебирает пальцами воздух, точно играя на невидимой арфе. - "Он носит в сердце гранатовый цвет". Можно позаимствовать это для песни?
Они часто так делают, вдохновляясь друг другом, и Марсель знает наперечет цвет каждой песни Оскара, а тот зачастую слагает композиции, используя его мазки вместо нот.
- А, да, конечно, - художник беспечно улыбается, видя, как загорается азартом творения его друг, как становятся острее и выразительнее его черты, каким огнем начинают полыхать его глаза. Оскар, по мнению Марселя, обладает странным типом красоты - он безобразно красив, очаровательно чудовищен и беззастенчиво ярок, и моменты, когда  это становится так предельно очевидно, как сейчас, завораживают его и спустя сотни лет знакомства.
- Я хочу нарисовать тебя сейчас, - негромко говорит он - прямо в центре толпы, в разгар собственной выставки, точно отрезанный от фонового шума и всего мира этим своим сродством к красоте, превращающем все остальное в совершенное ничто.
Оскар смеется - заливисто и громко, слишком громко для зала, предназначенного для почтительных шепотков по углам, Оскар смеется - и все оборачиваются на них, но Марсель этого не замечает (а дракону все равно), он стоит, очарованный и пронзенный этим желанием,  - и тогда Кюдль мягко целует его в скулу, остужая и успокаивая,  легонько поглаживая по плечу.
- Не думаю, что сейчас подходящее время, Вэл. Но ты, черт возьми, нечто!

Им с Оскаром не первый раз приписывают бурный роман или легкую интрижку - как раз из-за таких моментов. И, кажется, завтрашние таблоиды опять назовут их "парой недели" - только Марсель не читает желтую прессу, а Оскар...Оскару наплевать.

Подпись автора

Работа в университете наконец начинает напоминать некую привычную колею, приобретая оттенок стабильности и даже какой-то константы, что наконец дает Марселю возможность расслабиться и начать получать удовольствие от процесса, - ровно как и обещал Гарольд. Он так и не подстроился под «классическое» понимание подготовки к занятиям (все же, его «педагогическое образование», отмеченное в предоставленном деканату дипломе было лишь подделанной магией строчкой, ровно как, собственно, и сам диплом). Прорабатывая лекции, он почти не заглядывает в предлагаемые ВУЗом учебники, не пользуется одобренной министерством образования программой, - вся теория у него в голове, о чем-то он вообще может рассказать как очевидец, - так что в основном он тратит время только на то, чтобы подобрать иллюстрации для примеров, выписать конкретные даты (ребятам все же экзамен сдавать) и честно заполнить план занятия в журнале по образцу из Интернета, - но это все, в чем он вообще придерживается установленных правил.

На лекциях он обычно честно пытается начать по наработкам, озвучивая тему занятия и давая вводные, переписанные из методички, - но после быстро увлекается и рассказывает по-своему, ближе к концу пары спохватываясь и прося студентов переписать сухие даты с дочки (потом он уже просто распечатывает их на отдельных листах и раздает, - и никто из его группы не смотрит в них, как и он сам).
Они говорят о свете и тени, как о явлениях, а не приемах, о мазках кисти, как о художественной составляющей самого мира, а не инструменте, они говорят об искусстве как о самой жизни, а не просто способе ее запечатления, - и Марсель начинает чувствовать, будто действительно привносит что-то важное в жизнь этих ребят, - и когда Бекки в конце занятия вновь и вновь заливается своим оранжевым смехом, он ощущает, что все идет правильно.

Хотя его якорь в этом суматошном многообразии красок вовсе не Бекки, а сидящая на самом верхнем ряду Ливия.
(У Ливии глаза одновременно отражают мир и собирают его в себе – как дождевые капли, способные одновременно преломлять свет и запечатывать внутри водяного круга. Каждый раз, когда Марсель рисует их – а он рисует – он рисует еще и самого себя в глубине ее зрачка).

Он выходит из университета, как иные пробуждаются от крепкого сна – неохотно и недоверчиво, моргая, всматриваясь в шумящий и суетящийся город вокруг. Гарольд, вылетевший следом, подхватывает его под локоть и тянет за собой, задорно улыбаясь и лучась тем зажигательным энтузиазмом, что всегда поражал Марселя в других.
- Мааарс, ты готов?
Он вспоминает – с запозданием – что они договорились сегодня осуществить следующий эта программы его пошаговой социализации, которую разработала доктор Саммерз (Джулия вообще-то говорила о постепенном переходе между звеньями, но ему, в конце концов, уже две тысячи лет, сколько можно дрожать).
На той неделе они покоряли площадь, через которую Марсель проходил один – Гарольд ждал на другой стороне – и дальше вообще-то значится кино, но Флобер решает перескочить.
Сейчас ему как никогда хочется быть уверенным и устойчивым – чтобы прозрачные, как слеза, глаза Ливии отражали его без затаенного в нем страха – поэтому он готов загонять лошадей.

Поэтому они идут в супермаркет.
О ужас – они идут в супермаркет!

И - Марсель разворачивается на 180 градусов, стоит только автоматической двери раздвинуться перед ним.
Гарольд утешающе хлопает его по плечу, уверяет, что еще слишком рано, что еще все получится, что уж в следующий-то раз...
Флобер сконфуженно прощается с ним, мечтая скорее добраться до дома и закрыться на все двери, но по пути вспоминает, что все еще должен купить продукты, - и раз уж с супермаркетом не вышло, то стоит забежать в небольшой магазинчик в его квартале.
Там тесно, скудно, но почти не бывает людей. Марсель расплачивается, не глядя, выскакивает на улицу, нуждаясь в воздухе, и тут его ноша резко становится легче, - а спустя мгновение он обнаруживает все накупленное в бессмысленном кавардаке у своих ног.
- Ох... - сегодня точно не его день, но он готов это принять. Вздохнув, сильф опускается на корточки, принимаясь сосредоточенно собирать продукты и неосознанно делая это по цвету: красный-помидор, шоколад тоже в красной обертке, что-то еще точно должно быть красным, но...
- Не баклажан, - сообщает он машинально, когда перед его глазами оказывается фиолетовый плод. Моргает. Осознает. Робко, немного виновато улыбается.
- Простите, - выдыхает он неравнодушному помощнику, благодарно принимая из рук продукты и тут же неловко выпуская те, что успел собрать сам - красные.
Не выдерживает и смеется, потому что вся ситуация уже наполнилась абсурдом до краев.
- Я собирал красные предметы, - зачем-то объясняет он, совсем не будучи уверенным, что его поймут. - Баклажан не красный...

Подпись автора

Гарольду звонит Кайден, и сильф видит, как магу не терпится тут же бежать домой. Есть что-то по-настоящему волшебное в этой паре - и оттого Марселю  хочется рисовать их вместе без остановки, но пока он  делает только пару беглых набросков в университете - в том, как они смотрятся вместе и по отдельности, но думая друг о друге, в том, как они улыбаются отражениями улыбок друг друга, как двигаются - словно имея единый центр притяжения, и какими взглядами обмениваются даже мимоходом, невзначай.

Марсель, когда-то бывший влюбленным в Гарольда, не может не отмечать, как разгорается гранатовый цвет сердечного жара Джефферсона рядом с воздушным голубым фейри. Он не мог видеть со стороны, как сам смотрелся рядом с магом, но знает, что ради такого цвета они просто должны были расстаться - пусть не тогда и не так, но неизбежно, уступая свои палитры тем, кто сможет по-настоящему заполнить их красками. Гарольд нуждался в бирюзе Кайдена, Кинну же необходим был гранатовый багрянец его человека, - и  это были истинные цвета, те, ради которых полагалось и жить, и умирать.

Марсель заворожен ими двумя как художник, немного даже бесстыдно всматриваясь в игру цветовых тонов, он рад за них как друг, - ибо  это, кажется, настоящее счастье, и он не может, конечно же, не задаваться вопросом, суждено ли ему подобное наслаждение, нужен ли кому-нибудь его истинный цвет так сильно, как оттенки Гарольда и Кайдена необходимы друг другу.

Он влюблен, без всякого сомнения, в берлинскую лазурь Ливии, он напивается ее цветом, стоит в его отблесках и замирает, точно пойманный в луч прожектора (сильфа они буквально парализуют), но он уже знает, что этого,вероятно, мало в той, настоящей жизни, что всегда разворачивается там, где заканчивается холст, в той, что больше  холста и не может быть описана им одним, - той, о которой ему постоянно говорит доктор Саммерз, убеждая Марселя перестать рисовать и взглянуть на реальные вещи.

Реальные вещи - это работа в университете, дружба с Оскаром, поход в супермаркет. Машины на парковке, скидки на консервированные помидоры, почтовые ящики. Микроволновки в отделе бытовой техники - реальные вещи. Кашемировый шарф, укрывающий горло, - реальная вещь. Улыбка Гарольда на прощанье, его виноватый взгляд, который на самом деле не заключает в себе извинения, - реальная вещь.
Мир состоит из реальных вещей, и не все из них, вероятно, можно превратить в нарисованные.
Марсель пока не уверен в последнем пассаже, но так говорит доктор Саммерз - которую он может нарисовать - а она сейчас - его проводник в реальный мир - который тоже можно нарисовать - и все это называется умным словом "терапия" - которую нарисовать уже сложнее, но он может попытаться.

Терапия определенно желтого цвета, как солнце на детских рисунках - того немного ядовитого, преувеличенно яркого оттенка яичного желтка, головок одуванчиков, когда те еще не обратились в пух, спелых лимонов. Все, во что верит доктор Саммерз, говоря ему, что он делает успехи, - желтого цвета, как и ее улыбка в этот миг, как и примулы на ее столе, она верит в этот желтый, наносит его щедрыми мазками на холст их взаимодействия, - и Марселю ничего не остается, кроме как принять и этот оттенок, и правду психолога, и реальный мир, о котором она говорит своими желтыми всполохами (что вызывает у него легкий когнитивный диссонанс, потому что сам по себе реальный мир - не желтый, а разноцветный, и так выделять в нем один яркий тон граничит с кощунством).

Марсель  думает о желтом цвете (потому что он думает о терапии), когда перед глазами появляется совсем другой.
Красный.
И незнакомец, принесший его, тоже ассоциируется у Флобера с красным, только он еще не определился - с сангиновым или пунцовым.
Они ведь уже говорили с этим человеком о красном цвете - тогда Марсель еще запомнил тонкие, резные черты его лица.
Его нужно рисовать в насыщенных красных тонах - оттенках опасности и вожделения.

- Спасибо... - запоздало отзывается художник, отрываясь от своих мысленных мазков, и вспоминает - минуту спустя - что ему стоит взять протянутую банку.
- Вы всегда встречаетесь мне, когда дело касается красных предметов, -  замечает он с легкой улыбкой, и всматривается чуть пристальнее: сангиновый или пунцовый?
А, может быть, это вообще сангрия?

Подпись автора

Все слагаемые не сразу состыкуются в его голове. Строго говоря, они вообще не состыкуются - логика Марселя далека от дедуктивной, он слишком романтичен для сухого анализа. но вот подмечать детали он умеет хорошо.
Слишком много совпадений для случайного стечения обстоятельств, хотя он все еще не отрицает такой возможности, - мир удивителен, и в нем все время происходят самые невероятные вещи.
Гораздо больше ему говорит взгляд "красного незнакомца" (он все еще не определился с конкретным оттенком. сегодня вообще больше склоняется к сольферино) - если бы он рисовал его сейчас. то непременно сделал бы акцент на глаза - внимательные, блестящие, буквально пускающие стелы в его направлении, - этот взгляд пошел бы влюбленному или безумцу, или причудливому сочетанию и того, и другого, он пошел бы убийце или верующему,  вглядывающемуся в изображение Бога, - то, что так может смотреть обычный человек с улицы, кажется чем-то сюрреалистичным.

Марсель не знает толком, как ему следует реагировать, - он куда больше увлечен мысленным написанием портрета, чем обдумыванием мотивом своего соглядатая, - и когда тот сдвигается с места, разрушая иллюзию того, что все заключено внутри холста, сильф словно приходит в себя, выходя из режима безмолвного созерцания и откидываясь обратно в реальное течение времени.
Мужчина поднимает руку в приветственном жесте, и тем самым разрушает "четвертую стену". Он больше не персонаж картины, которую видит Марсель со своей террасы, он контактирует с ним, и все это действительно происходит.
Флобер растерянно улыбается, неловко махнув в ответ, словно следуя какому-то негласному ритуалу, а потом наконец начинает соображать.

Слишком много совпадений для случайного элемента пейзажа.

Перегнувшись через перила, сильф вскидывает руку в направлении неспешно двигающегося мимо дома мужчины, словно ловя выпорхнувшую из рук бабочку или выхваченную ветром бумажку, - пытается удержать мгновение в рамках  холста, пока он еще его видит, пока незнакомец не пересек раму.
- Постойте!
Он поднимает вверх цветок, чуть прокручивая его меж тонких пальцев, улыбается почти заговорщически, легко кивает головой на ирис, безмолвно спрашивая: "Это от вас?"
Мужчина не похож на умудренного критика, не похож на обычных его поклонников, он вообще не выглядит сколько-нибудь приближенным к искусству. Они встречались возле магазинов и каждый раз обсуждали "красные предметы" -  этого не может быть достаточно для...
Для чего?

Подпись автора

Марсель легко сбегает по лестнице, чуть замедляясь на последних ступенях - гость уже внутри, и к его движениям примешивается некая вынужденная степенность, более подобающая моменту, - хотя обычно сильф буквально скатывался по лестницам, по-мальчишески, со свойственной ветру скоростью и беспечностью, - но сейчас, кажется, следовало вспомнить о тех азах этикета, что он почерпнул в человеческом обществе.
Его неожиданный визитер оглядывает дом в легкой растерянности, и Марселю кажется, что он понимает, почему - от дома художника обычно ожидали куда большей яркости или экстравагантности, нежели выбранные им теплые и сдержанные тона, так что он кивает, как будто ему уже задали очевидный вопрос:
- Я хотел, чтобы мой дом был холстом, а не готовой картиной... Все тона тут выглядят так, что их хочется дополнить цветом, а не принимать их собственный и подстраиваться под него. Это незавершенный дом, понимаете? Это меня вдохновляет, и здесь я могу рисовать что угодно, не отвлекаясь на краски вокруг.
Очередной переломный момент, о которых говорила доктор Саммерз - Марселю хочется, чтобы его поняли, но то,  что происходит в его голове, всегда требует определенного перевода, - он старается пользоваться известным ему словарем, но каждая такая попытка - эксперимент, и сейчас он не знает, получилось ли.
Но ему хотелось бы, чтобы новый знакомый его понял.

Тот наконец представляется и обретает имя - Томас Кроуфорд. Марсель улыбается уголками губ, спускаясь с последней ступеньки и протягивая тому руку для приветствия. Теперь, когда они стоят так близко, в освещении, которого сильф добивался так долго и упорно, красный спектр мужчины становится еще более очевидным, но конкретный оттенок все еще прячется. Сейчас это вообще пульсирующий алый, что, вероятно, свидетельствует о волнении.
Наверное, Марсель бы тоже волновался, если бы его пригласили в гости так неожиданно - так что, наверное, он может понять.
- У меня светонепроницаемые шторы - я задергиваю их, если нужно добиться определенного баланса света и тени, - живо говорит он, расслабленный тем, что разговор остается в знакомой ему плоскости и все еще в каком-то роде идет о холстах.
Его дом был холстом, Марсель был  холстом, Томас был холстом, - и этот момент тоже был холстом, на который они оба наносили неуверенные мазки.
Именно так,  по словам доктора Саммерз, и выстраивалось социальное  взаимодействие, которое ему нужно было оттачивать. Все пойдет намного легче, думает Флобер, когда он угадает истинный цвет собеседника.
Интересно, каким его самого видит Томас?

Подпись автора