Под кожу как будто загнаны иглы, тысячи маленьких режущих на лоскуты сосуды лезвий.

Sweet dreams are made of this
Who am I to disagree?

Он отбивает ритм по засаленному, стёртому рулю и перстни на пальцах глухо стукают по пластику: тук-тутутук-тутук-туктук.
Если бы его сейчас остановили копы, он бы потерял права и скорее всего загремел в отделение до внесения залога, а залог, с такими долгами, какие накопила его команда благодаря этому уторчавшемуся говноеду, его выручить бы не смогли. Хьюго, конечно знает кто мог бы, но кажется он и так придёт не вполне желанным гостем

Travel the world and the seven seas
Everybody's looking for something

Интересно, может быть Джим лукавил? И вовсе не живёт сейчас один и даже остепенился, как полагается хорошим мальчикам. Он всегда был намного лучше Хьюго, он был даже примерным, Хьюго же нравилось его портить и смотреть как Джим раскрывается с новой стороны. Никто его таким его не видел кроме него и Хьюго испытывал особенную гордость и собственнические чувства от этого. Но он всё проебал. Сам, однажды поняв что у него восход на Эверест и он в одиночку сможет быстрее и ему нужен не тот, кто знает его лучше самого себя, а кусок дерьма вчера торговавший в каршеринге: отличный вариант.

Наебенился он конечно тоже с чувства вины и потому что отчаянно трусил посмотреть в глаза Джиму после почти года обрывочных звонков, и едва ли хоть один раз он звонил ему трезвым. Как тот жил? Что у него лично изменилось, одурманенного переменчивым успехом Хьюго как будто не волновало, его реальность была вырублена битами, кислотой, белыми дорожками кокса [«если ты хочешь продуктивным, то тебе нужно топливо, парень. За мой счёт.»] и сексом, ведь ему было сложно не попробовать славу на вкус.
За  счёт продюсера, кстати, наркота была только поначалу. Потом в дело пошла кубышка группы, а топливо то нужно было сука всем.

В общем, Хьюго Джонсон возвращался побитой псиной. Без предупреждения, как снег летом в благополучном погодой Лос-Анджелесе. На причёсанные улочки района, где живёт Джим. Он никогда не любил кататься в грязи и он слушал лекции куда продуктивнее чем Хьюго, у которого в башке играла музыка, вместо монотонного чтения лектора.

Радио начинает жевать помехами и Хьюго зло долбит кулаком по кассетному приёмнику, отчего оно замолкает совсем, погружая тёмный салон в тишину. Он ненавидит тишину. И темноту, кстати, тоже. Постыдный страх о котором знает лишь один человек на всём блядском свете. И этот человек имеет полное право не открыть ему дверь. Если он вообще правильно запомнил адрес, потому что в последние три месяца Хьюго не уверен даже в том правильно ли помнит собственное имя. Слишком много трипа, слишком много работы вхолостую, слишком много неона в глазах - он кажется слепнет.

Темнота, он ненавидит темноту.

Резкий удар по тормозам, когда под колёса залетает поребрик, Джонсон не успевает затормозить сразу, выгазовывая и вспарывая жидкое брюхо газона, влажное после полива, отчего и без того грязное дно пикапа заляпывает жирными комками земли. Он вырубает фары, которые светят прямо в одно из окон и становится совсем... непроглядно темно. Только  скудное уличное освещение выхватывает куски асфальта. Хьюго откидывает голову на кресло, чувствуя  противный привкус желчи на языке. Живот крутит от голода, иглы продолжают выкалачивать свой ёбаный ритм в его венах. Ни кофе, ни жратвы, ни дозы подзарядки. Он сегодня совершил индульгенцию через Голгофу, но это только в его системе ценностей.
Джеремайя это едва ли оценит. Или да?

Пожалуйста.

Хьюго вылезает из машины и тут же наступает на раскопанное колёсами месиво, пачкая чёрную, толстую подошву берца.

- Блядина, - он, как собака, трясёт ногой и идёт к двери. Его немного ведёт, но он тут же корректирует крен и снова стоит прямо. Кажется.
Сосредоточившись на светлом пятне звонка, тут слишком темно, слишком темно [темно, темно, темно] вжимает кнопку, надавливая так сильно, что ещё секунда и сломал бы. Звон в той стороны заставляет поморщиться, зато тени как будто отступают. Загорается свет.
Хьюго облегченно выдыхает. Ему хочется ударить себя по щекам, за то какой он сейчас жалкий.
Вдох, выдох. Он в норме. Он не пьян. Он не в отчаянии.
Но.

...Блять, открывай скорее. Пожалуйста.

Э[/font]ймонд не любит септы – мать знает молитвы, она выжигала их на подкорке каждого из сыновей, вышивала на нёбе дочери, чтобы та никогда не забывала. Но вкус яда тоже нужно помнить, чтобы не давиться им больше никогда. Эймонд не верит в Семерых – пережиток прошлого, дряхлые лики дряхлой религии – но боги они есть в ином. Не Семеро – иные, сильные вечно молодые, громкие как вой пожарной сирены, красивые как драконы. Богами становятся люди, кто впаял свой ритм в души жаждущих слышать и слушать: вот всей этой пьяной от музыки толпе, которая кончает от каждой строчки, от каждого риффа, от каждого перепада тембра хрипловатого, глубокого как бездна Пекла, голоса Деймона Таргариена.

Так просто оттрахать публику песней – только первая, они уже его. Каждый, неважен пол, неважно какой стоимости костюмы он/она/они сменили на косухи и растянутые хлопковые футболки, цепи, напульсники и прочую субкультурную хуйню. Главное реакция, не как к божеству даже, а как к вождю. Королю рок-н-ролла. Зависть – не совсем то слово, которое кислотой тает на языке. Вожделение тоже не оно – где-то между ними затерялось нечто не имеющее названия, чувство которое разливается по длине позвоночника к низу живота, гонит кровь по венам, и кровь ощущается лавой. Эймонд поднимается по ступеням к сцене, так чтобы его выхода не видели зрители, но его присутствие заметно музыкантам, фотограф огибает Эймонда что-то ворча, но на мужика Эйм не обращает никакого внимания.

Вдруг он ловит на себе острый взгляд дяди. Фиолетовые глаз гипнотизируют, Эймонд, прогоняющий через себя каждый звук, каждый стих, не смеет отвернуться. Слева – темнота слепоты, стекляшка без души, но правым он видит ясно, почти не моргает от чего в уголке слезника скапливается раздражение и резь: может быть от дыма, от плотного запаха тысяч тел, может быть от напряжения. Ложные Короли уже сделали прыжок, выступив за минуту до Тёмной Сестры, но теперь следует продолжение. И рядом нет молчаливой поддержки сестры, касания которой были спасительным холодом, не отрезвляющего до злости комментария брата. Этого мостика назад нет, только паутина от пальцев дяди, кукловодческая, блестящая жилами самого Эймонда, переливом алого, кровящего нутра.

Он просто не может отказаться. Это будет не тандем, это будет битва и Эймонд до усрачки хочет принять в ней участие. Когда-то Таргариены убивали друг друга на драконах: ни то миф, ни то правда, как над Оком Бога горели небеса.

Шаг, ещё, по тропе-длинной тени Деймона: под ногами прорезиненный настил поверх мрамора и векового камня, но Эймонду кажется, что ноги увязают в липкой тьме.

Ладонь на затылке жжёт как раскалённый металл и Эймонду невольно хочется откинуть голову сильнее, гордость увязла в луже вместе с осознанной реальностью. Эймонд, тем не менее, не расцепляет взглядов.

- Знаю, любимая баллада моей сестры, - он улыбается криво, скашивая губы, обнажая клык. Чужой шепот для обострённого слуха наполовину слепца шумит штормом, проникает в подреберье, впиваясь в живое мясо. Эймонд смотрит на Деймона как перед боем, не упуская ни единого движения, замечает испарину на лбу, как дядя ухмыляется в ответ и слышит хлопок капкана.

Хлопок – когда так близко, что хочется вырваться. Когда влага кожи и дыхание становятся общими и рука на затылке почти нежной. Когда запах одеколона и пота звучат не отторгая. Эймонд принимает молчаливый вызов, чуть усилив давление лбом ко лбу и изящно боднув, делает шаг назад. Они оба научились угождать толпе и заставлять её благоговеть, с той лишь разницей, что у Деймона десятки лет абсолютной власти над публикой, а Эймонд коронован лишь недавно.

Он выкидывает руку к стойке с микрофоном, выхватывая как меч. Было ли это первой такой импровизацией или нет, но музыканты Тёмной Сестры не теряются, задав ритм с первых аккордов. Зал вспыхивает огоньками зажигалок, зал погружается в благоговейное молчание пока песня раздирает пропахший серым дымом и пронизанный плотным светом софитов воздух, как старую паутину. Голос к голосу, Эймонд напрягает гортань, когда его партия роняет его тембр вниз, он раскрывает лёгкие, когда ноты прячутся под купол Драконьей Ямы.

Дна же в душе нет, как и у его противника. Дикий огонь выжигает напрочь, именно так Эймонд ощущает эту импровизацию – пламенно, горячо и почти что больно и эту боль он поглощает словно нектар. Он выкладывался и вкладывал всего себя всегда, но сейчас он не может уступить ни в чём. Не может – но уступает. Голосу меньше чем опыту, мастерству, заслуженному, больше чем таланту. Эймонду есть к чему стремиться и даже в песне-полёте, в песне-сражении он хочет угнаться. Здесь нет оружия воплощённого физически, но есть законы драматургии.

Обрывок из рок оперы так и не поставленной широко в Вестеросе, закончился недосказанностью, как всегда, если нет победителя – он есть.

Они снова лицом к лицу, на одном колене, так что кожаный пояс больно врезается в живот Эймонда, футболка прилипла к спине. Рука Деймона на его шее и Эймонд прослеживает узор Красного Червя под складки чёрной шелковой рубашки. Теперь голоса затихли и зал гремит криками и аплодисментами, свистом. Если повернуть голову, можно увидеть ряд фанаток впереди без футболок и лифчиков – поклонение алтарю, похоть вместо невинности. Амброзия для них обоих, потому что нет ничего безвкуснее смирения и тишины.