• • • • • • • • • • • • • • •

имя, фамилия на твой вкус // прозвища тоже на твой вкус некромант, кальдария

revenant // nightreign 25+ лет

история;
Подробности биографии до нашей встречи оставлю на твоё усмотрение.
То, что я знаю о тебе — крохи: несмотря на нежное лицо, от тебя пахнет разложением не хуже, чем от меня-трупа. Хочется разодрать шею в кровь, потому что каждый раз, когда вижу тебя, испытываю ощущение затянутого на горле ошейника.
Но я не могу. Не могу — потому что твоя воля для меня закон.

Я вижу наигранную нежность. Я вижу тягу обладать и присвоить каждый раз, когда ты смотришь на меня. Какой был бы позор, если бы в моих родных краях узнали, как я умер от руки хрупкой девицы.
Ты свернула мне шею. Ты вернула меня к жизни. Ты велела мне убивать всех, кто придёт по твою душу, и я не могу сказать "нет".

Интересно, твой ошейник будет на моей шее до скончания времён? До твоей смерти?

дополнительно;
хочу сыграть любовь-ненависть и нечто жестоко-болезненное, может, даже одержимое: хрупкие руки, держащие поводок, жестокие слова о том, что мертвец уже никому не нужен, кроме неё. сюда же — постепенное разрушение воли, превращение попыток сопротивляться в бессмысленное действие. Одержимая контролем некромантша и одержимый ненавистью её подневольный воин.
пойдём писать мрачную историю.

пишу примерно 1 пост в две недели, возможно чаще, возможно реже (зависит от жестоких и коварных ирлов).

---

пробный пост

Воздух врывается в лёгкие с хрипом, а выходит с таким же хриплым смешком, казавшимся резким до неприятного — ощущение, должно быть, было похоже на то, как проводят железкой по стеклу, извлекая резкий, пронзительный скрип. На мгновение в красных глазах падшего рыцаря мелькает проблеск жалости или чего-то, отдалённо напоминавшего тоску, к стоявшему перед ним оппоненту: эта святая вера казалась ему даже более болезненной, чем остриё копья, пронзившее его когда-то живое сердце. Ядовитая осквернённая кровь всё ещё капает, образуя лужицы, походившие издалека на небрежно пролитую нефть.

— Заблуждаюсь? — с нотой скорбной печали произносит Воспеватель Небытия, но в следующее же мгновение — смеётся хрипло, словно голос его был сорван очень долгим, но оказавшимся бессмысленным, криком, — Нет… — Доспехи мужчины скрежещут от движений, — Пора очнуться от сладких грёз.

В голове звенящая пустота, похожая на вакуум; Дирмед не хочет думать над тем, как он топчется не только на цветущем поле веры своего собрата по оружию и пути, но и энергично отплясывает на костях собственных убеждений; его разум похож на болото, в котором тонут обрывки мыслей. Способно ли действительно что-то вырасти из праха? Способно ли мёртвое породить что-то помимо тления? Мысли казались вязкими, звучавшими его собственным, монотонным голосом, почти чужеродными.

Был ли во всём этом смысл? Пусть даже он стал сосудом для чужой воли, которому обречено скитаться, наверное, до тепловой смерти Вселенной, самому Дирмеду уже и не было дела до подобных вещей.

— Ведь глазам верить следует меньше всего.

Улыбка на его лице искажается, превращаясь во что-то гротескное: облезшая от разложения плоть на щеках демонстрирует его зубы, а пустые, без живого блеска красные глаза поддерживали прямой зрительный контакт. Едва ли ему было страшно — страх является уделом живых, страх был для тех, кому было, что терять; его нервы давно выжгло состоянием живого трупа, обречённого утрачивать всё по капле — воспоминания, самосознание и индивидуальность. Да и едва ли Дирмед в принципе что-то чувствовал, окромя ледяной печали и всепоглощающего гнева — такой же опасный и незаметный, как пожар на торфянике. Его фальшивые, диссонансные аккорды явно вызывают неприятный отклик у оппонента, превратив в груду осколков часть щитов.

( Выражение лица Дирмеда остаётся неизменным, взгляд — невыразительно пустым; мышцы его лица уже давно, хоть и не окоченели, как у настоящего мертвеца, но, казалось, уже перестали быть такими пластичными. )

Кровь у его соперника алая, самая обычная, в сравнении с его осквернённой ядом, предательством и Небытием, — отчасти этот небольшой факт отзывается в нём подобием досады или даже приглушённой до эха зависти, ведь снова напоминает без слов о его природе монстра, чудовища, которое не должно существовать, и которому даже IX не оказали милости просто исчезнуть. Чем-то Дирмеду его собственное состояние напоминало то, как останавливается мгновение для наблюдателя на горизонте событий, растягивая один-единственный миг агонии в бесконечность.

Рыцарь в чёрных доспехах сделал шаг вперёд; он был готовь вновь запеть заунывным голосом элегию распада, сопроводив её очередными диссонирующими звуками; казалось, что, в сравнении с оппонентом, Дирмед был безмятежно спокоен и практически не напряжён. Во всяком случае, терять ему нечего: даже если Рыцарь Красоты нанесёт ему смертельный удар, это лишь означало бы освобождение, но победа будет означать лишь одно: не в этот раз.

Стоило отдать должное противнику, который двигался действительно очень быстро: Дирмеду не хватает ловкости уклониться или увернуться в полной мере, и теперь уже его ранило остриё копья, оставляя на теле довольно глубокие порезы — хотя, кажется, почти не наносит действительно тяжёлый вред и всё же ему удаётся уклониться от тех ударов, которые могли бы нанести действительно критический вред. Воспеватель Небытия слышал лишь всплеск крови, видимо, встряхнутой с копья, на котором та осталась, и, не теряя времени, лучник тоже делает несколько длинных прыжков, теперь уже касаясь струн своего лука с силой — те зазвучали на удивление чисто, но печально и несколько траурно.

— Словно песок, ветром гонимый, я стираю следы тех, кто боль в сердце носил… — начал довольно мелодично Дирмед, хоть и голос срывался в хрип. Кажется, свет постепенно гаснет, и начинало казаться, что они попали на кадры чёрно-белого кино; переливы колокола постепенно умолкают, словно они отдалились от его источника, — Оберни меня пеплом угасших когда-то светил, — рыцарь не переводит дыхания, напевая и играя практически без перерыва. Рядом с его ногами распускаются призрачно-белые цветы. Место, бесконечно близкое, бесконечно стремящееся к Ничто, к горизонту Бытия. Ему не хватает сил, чтобы над горизонтом взошло чёрное солнце, которое он видел в то бесконечное мгновение, обозначившее смертельно раненому рыцарю черту между жизнью и смертью.

То самое, бесконечное для наблюдателя мгновение.

Запаха у цветов почти не было — только лёгкая сладость гнили, которая по мере песни становилась всё более ощутимой; и вскоре уже весь вагон Звездного Экспресса, бывший сценой для их действа, покрылся этими полупрозрачными, хрупкими, но едва ли живыми цветами — казалось, что Дирмед по памяти воссоздал то злосчастное поле, которое в его воспоминаниях было искажено до неузнаваемости.

— Дай мне не помнить ни боли, ни счастья, ни «вчера, ни «завтра», — уже тише продолжил Дирмед, — Оберни меня пеплом, стань рекой, стань бездной, стань сном… И пусть то, что ты взял, обретёт благодатный покой…
Последний аккорд прозвучал в разы ужаснее, резче и острее, чем прежние удары диссонирующей звуковой волной, и вместе с тем — тревожнее.