Господин Чан относился к Му Циньяню с искренней добротой. Он не делил мир на чёрное и белое — умел видеть полутона и никогда не вешал на людей ярлыки. Его не заботило происхождение молодого господина, не требовалась благодарность темного колдуна, и он вовсе не строил каких‑либо планов относительно Му Циньяня. Для Хаошена это было так же естественно, как дышать: помогать, не ожидая ничего взамен, принимать человека целиком — со всеми его странностями, страхами, затаёнными ранами и скрытыми достоинствами. В его взгляде не было ни осуждения, ни любопытства — лишь спокойная, глубокая доброта, непривычная и оттого пугающая.

В клане Чан Циньян обрёл новую роль: для гостей и слуг он стал сыном Хаошена, и к нему относились с подобающим почтением. Но сам Хаошен испытывал глухую, тяжёлую вину за то, что невольно отгородился от настоящего Чан Нина. Юноша с самого детства был слаб здоровьем — хрупкое тело не позволяло ему вступить на путь боевых искусств, овладеть мечом, доказать свою силу и стоять на равных рядом со своим отцом. Вина эта терзала Хаошена изнутри, и, быть может, именно она побуждала его с такой заботой относиться к Му Циньяню — словно пытаясь искупить вину перед собственным сыном через другого юношу.

Му Циньян принимал свою временную роль, восстанавливал силы и осваивал техники Хаошена. Наставник взялся учить молодого господина всему, что знал сам, — терпеливо, без упрёков, с той же неизменной добротой. Ему было важно передать своё наследие достойному, хотя никто в мире, кроме него, не посчитал бы Му Циньяна достойным.

Со временем между наставником и учеником завязалась особая связь. Му Циньян, привыкший к настороженности и осуждению со стороны окружающих, поначалу с недоверием относился к бескорыстной заботе Хаошена. Он ловил себя на мысли, что ждёт подвоха: разве можно просто так, без скрытых мотивов, проявлять доброту к тому, кого весь мир считает проклятием? Но дни шли, а господин Чан оставался неизменно доброжелательным — без намёков, без требований, без попыток использовать его силу в своих целях. Постепенно недоверие Циньяня начало таять, уступая место робкому, ещё не до конца осознанному чувству благодарности.

Он проснулся среди ночи от шума, сквозь стук капель дождя о крыши и скаты доносился бой барабана у ворот крепости Чан. Отряд воинов собрался на стене, натягивая луки. Циньян увидел молодую девушку, ее промокшая одежда едва ли была похожа на то, что носят девушки в Лунтане. Настороженность клана Чан была обоснована - под масками милых дев часто скрывались демоницы, что могли уничтожить целый клан, зачаровав и разорвав в клочья мужчин.

Му Циньян замер, вглядываясь в фигуру незнакомки. Дождь хлестал её по лицу, но она не отступала — стояла прямо перед воротами, подняв руки в знак того, что безоружна. Её голос, пробивавшийся сквозь шум непогоды, звучал отчаянно, но слов было не разобрать.Хаошен появился за спиной Му Циньяня бесшумно, как всегда, — его шаги были почти неслышны даже в этой суматохе.

- Я спущусь, - предупредил Циньян наставника. Кем бы она ни была, он был самым сильным в клане Чан, и это его долг — встретить опасность лицом к лицу.

Циньян спустился со стены и, отпирая ворота, встретил незнакомку с вытянутым мечом в левой руке. Лезвие блеснуло в свете факелов, отражая отблески дождя.

— Опусти оружие, — тихо, но твёрдо произнёс Чан  Хаошен, появившись рядом. — Если она безоружна, нет нужды угрожать.

Му Циньян на мгновение заколебался, затем медленно опустил меч, хотя пальцы всё ещё сжимали рукоять. Он пристально вгляделся в девушку: её лицо было бледным, почти прозрачным от холода. она не была ранена, но выглядела странно и чуждо этому миру. Он пропустил девушку, и слуги заперли ворота. Крепость Чан была непобедима, если её не отпереть изнутри, впуская врага.

— Кто ты и зачем пришла? — спросил Циньян, стараясь придать голосу строгость, но невольно смягчая тон.

— Пойдём, — мягко сказал Чан Хаошен. — Сейчас тебя обогреют, дадут сухую одежду и еду. А потом расскажешь всё подробно.

Му Циньян шёл следом, всё ещё настороженно наблюдая за незнакомкой. Внутри него боролись противоречивые чувства: с одной стороны — привычка не доверять, выработанная годами скитаний и столкновений с обманом; с другой — пример Хаошена, его способность видеть в людях не только опасность, но и боль, нуждающуюся в сострадании.

Когда они вошли в главный зал, слуги уже суетились, готовя тёплую воду, сухие одеяла и горячий чай. Огонь в очаге трепетал, отбрасывая золотистые блики на стены, а запах сухих трав, брошенных в пламя, наполнял помещение теплом.