Расставание с Вороном дается тяжело как никогда.
Верный себе, он  уходит еще до рассвета, оставляя возлюбленного в тонком кружеве неровного сна: сам мир будто помогает ему в эти моменты, усыпляя Хранителя, не давая ему открыть глаза и удержать Коди, обреченного быть изгнанником. Койот оборачивается у порога, лишнее мгновение повзоляет себе любоваться изящным лицом Реджинальда в окаймлении сизых сумерек, а потом бесшумно выскальзывает за дверь.
Обратный путь короче, и земля уже не горит под лапами - словно бы Ворон укрыл его от заслуженной кары, одарил своим светом и наградил оберегом. Но пламя полыхает внутри Коди, и его не унять - ни любовью, ни милосердием, ибо в очередной раз - он испортил все, и ему нет прощения.

Мир после войны кажется ошарашенным, изможденным. Наконец-то он по своему состоянию сочетается с самим Коди,изборожденном столькими сожалениями, что людям не хватило бы бомб, чтоб воссоздать эту картину на своей земле. Даже Койот, в его вселенском равнодушии, слышит тихие стоны измученного мира - представить, как они отзываются в Реджи просто невыносимо.
Хорошо, что он укрылся так далеко - на зеленых берегах Новой Зеландии, куда не долетают так отчетливо эти стенания.

К своему бункеру он возвращается скорее по инерции - забирать ему ничего не хочется, но рано или поздно под накинутый ореол все равно пролезут люди, а отдавать в их руки результаты его экспериментов себе дороже. Люди тупы, они вцепятся в его записи как голодные волки, напридумывают кучу теорий и будут полагать, что все знают, - стоит оставить им пепелище, как он делал всегда, иного они не заслужили.

Он проходится по пустырю неспешно, бесцельно, не торопясь спускаться. Тут и в былые времена было пустынно и безлюдно, но сейчас никого нет на многие мили вокруг, - не скоро еще в этот край доберутся победители, а добравшись, не найдут ничего, что могло бы показаться интересным. Коди подумывает просто запустить все на воздух - вместе со своими расчетами и сыворотками, все равно от них нет никакого толку.
В очередной раз у него ничего не вышло.

Чуткий звериный нюх доносит до него запах затаенной ярости. Ему даже не нужно оборачиваться, чтобы убедиться, кому он принадлежит - он скреплял эти мышцы собственной кровью, а создатель обречен всегда узнавать свое творение. Коди слышит звук снимаемого предохранителя и стоит, не шевелясь, - улыбается, пока выпущенная ампула взрезает воздух. Короткий укол - у него есть время, чтобы подавить действие транквилизатора, и все защитные механизмы его первородного иммунитета готовы сделать это, но, помедлив едва ли полсекунды,  Койот позволяет себе закрыть глаза и провалиться в темноту.
Эта непроглядная темень куда милее того выжженного полигона, что он видит вокруг и внутри себя.

Ему так отчаянно нужна боль - которую не может подарить ему Реджи - так отчаянно нужно искупление - которому Ворон никогда его не подвергнет - что он позволяет волчонку взять на себя роль судии и вершить свою расправу так, как он того пожелает.
Вряд ли он догадывается, но как раз это у него осталось чисто человеческим.
Звери не мучают никого ради удовольствия или мести. Только люди.

Приходить в себя - штука неприятная в любом случае, но когда тебя собираются пытать - еще больше. Впрочем, Коди не особо переживает по этому поводу. Еще не открыв глаза, он понимает, что распят в вертикальном положении, руки и ноги зафиксированы так плотно, что он едва может шевельнуться.
Неплохо, одобряет он звереныша мысленно. Совсем неплохо.
Ярость застилает Кентиджерну глаза - кажется, тот вообще не способен смотреть на него спокойно, - но так даже лучше. Получив ощутимый удар, Коди инстинктивно сжимается, сбивая дыхание, хотя в глубине души его так и тянет расхохотаться.
И это, по-твоему, боль, малыш?
Настоящая боль таится в отражении небесных глаз Ворона, в изломе его улыбки, в прерывистом выдохе, горько срывающемся с губ. Ворон смотрит на разрушенный Коди мир - и прикрывает глаза, затягивает волосы в тугой хвост; Коди смотрит на него - и ему хочется умереть.
Но вряд ли такая роскошь ему позволена.

Играя роль, он демонстративно трепыхается несколько раз, пробуя свои путы и бессильно обвисая на них, а потом поднимает взгляд и смотрит Кенни прямо в глаза, не сумев скрыть мимолетной шальной улыбки, мазнувшей по губам:
- Ты прав. Я не могу обратиться, - ложь дается ему легко, как и всегда. - Кажется, я и правда в твоей власти, щеночек. Что дальше? Зачитаешь мне приговор?
Никто не сможет осудить его страшнее, чем он сам.
Даже не пытайся, мальчик.

Подпись автора

Его тянет хохотать, что он себе и позволяет вволю, изрядно забавляясь конвульсиями Кентиджерна, кажется,  до сих пор не понимающего, какой взаимосвязи между ними добился нагваль, насколько сильно его кровь приковывает всю сущность бывшего человека к нему. Он ожидает удара - и получает его, закатываясь в еще большем приступе смеха, дергается в путах как игрушка на веревочках из кукольного театра, устраивает для Кенни наичудеснейшее представление, только тот почему-то не хочет его смотреть - отходит от пленника и возится с какими-то агрегатами на столе.

Коди даже лень смотреть, что там, - пусть мальчик устроит ему сюрприз, раз уж взялся играть в палача.
Его невинная (по меркам Койота) выходка приносит неожиданные плоды. Как и всякий обличенный великим могуществом, Коди привык недооценивать других, прекрасно отдавая себе отчет в порывах ярости Кентиджерна, он, однако, не просчитал, насколько внезапными и разрушительными могут быть  эти порывы.
Впрочем, если он и удивлен, то скорее приятно - эта вечеринка в бункере уже начинала казаться ему слишком пресной, а тут глядите-ка, что-то любопытное.

От удара ножа он инстинктивно запрокидывает голову вверх, но пространства для маневра у него немного, так что через мгновение склониться он уже не может, так и оставаясь инсталляцией в духе кунсткамеры - с приоткрытым ртом, пробитым насквозь лезвием, с пригвожденным к слизистой языком, с звенящими от боли зубами. Слюна капает вперемешку с кровью, начинает стекать по губам, пачкает подбородок. Койот смотрит на Кенни пару мгновений расширенными от болевого шока глазами, а потом, насколько позволяет лезвие, улыбается, потянув уголки губ.

"Хочешь оставить меня так? Думаешь, это поможет избавиться от моего голоса в твоей черепушке?" - он демонстративно отдирает разбухший язык от нижней челюсти, медленно, разрывая, ведет его вверх прямо по лезвию, вызывая еще больший выплеск крови, дразняще подергивает кончиком, точно насмехаясь над Кенни.
"Мне не раз отрезали язык за ложь или нежеланную правду, но как видишь, он все еще при мне" - Коди издевается, ему почти нипочем, тем более, что боль уже, кажется, отступает, признавая его право на регенерацию, Койот будто отключает свой разум от оболочки, взирая на кентиджерна с насмешливой снисходительностью.

"Ну и что дальше? Посадишь на кол? Четвертуешь?"
Ах, ну конечно же, электрический ток. Величайшее открытие тупого человечества. Коди сам с удовольствием использовал его в экспериментах,  едва только понял сродство электрического заряда и магического импульса. Он и с Кенни проворачивал этот метод, надеясь,, что ему удастся получить что-то более впечатляющее. чем банальный человекозверь с неконтролируемым обращением.

"Превратишь меня в фейерверк, малыш?"

На новую подколку у него не остается времени - разряд тока заставляет его задергаться и ощутить, как звенят все жилы в теле. Коди прикусывает нижнюю  губу, но тут же вынужденно отпускает ее - во рту у него собирается слишком много крови, и он начинает захлебываться.

Отплевываясь и встряхивая волосами, он обвисает в путах и смотрит на Кенни, собираясь что-то сказать, но тот снова прокручивает колесико, и Койота начинает трясти, инстинкты работают быстрее регенерации, и он бьется в агонии затылком о деревянную панель сзади, с окровавленных губ срывается протяжный звериный вой.
"Достойно, Кенни...Достойно...Вот только чего ты добиваешься? Ты даже не поверишь, как быстро я к этому привыкну и снова буду хохотать. Смекаешь? Я буду смеяться над тобой даже жаренным".

Подпись автора

Боль для Коди давно уже стала чем-то родным, знакомым, как для малых щенков запах материнского молока, к которому они карабкались подслеповато, еще не в силах избавиться от тягучей пленки на веках; боль была - инстинктами, диктующими дорогу в полной темноте, сакральным знанием,  вшитым в кожу, древней памятью из ниоткуда; боль была - тем, что он принес с собой из небытия вместе с собственным духом; иначе говоря - там, где был Коди, была и боль.
Боль не стала ему сестрой (к сестре так не приходят - покаянным и озлобленным одновременно), боль была - растраханной старой шлюхой, к которой он обращался всякий раз,  когда ему хотелось выпустить пар или наказать себя или Благодать знает что еще; он обращался к боли как к давно опробованному лекарству, которое уже не очень-то помогает, но кажется единственным способом хоть что-нибудь сделать.
Всякий раз, когда он ошибался (всегда всегда всегда), боль приходила уверенными шагами, с легкостью  ориентируясь во всех его защитах и ловушках, накрывала прохладной рукой его полыхающий лоб, даря мгновение абсолютного блаженства, чтобы потом вгрызться в него голодной волчицей и рвать на куски, пока он совсем не перестанет дергаться и застынет, парализованный агонией, - тогда она уходила вновь и оставляла его в темноте, ослепшего и оглохшего от выжженных нейронов, прощалась до следующего раза, точно зная, что он непременно будет.
Боль была вшита в этот мир специально для Коди - чтобы ударять по нему каждый раз, когда он пытался все разрушить.
Это было честно, - пожалуй, что так.
Разве что она всегда оставляла его живым - регенерация всегда поднимала его на ноги, и все начиналось по новой.
Проклятый замкнутый круг.

"Ты дьявол"
- Я хуже, - говорит он Кентиджерну с тем оттенком смеха, что всякую шутку делает слишком серьезной. - Думаю, что я создал Дьявола в одном из своих экспериментов.
Это вполне может быть правдой - он бы подумал об этом, но это бесполезно: он же забывает все, что ему не нужно, как забыл двоих асгардских малышей с волчьими глазами, как забыл тысячи своих созданий, не удовлетворивших его целей.
Он забыл бы и Кентиджерна - обязательно бы забыл - но тот умел о себе напомнить, взяв на себя роль его извечного палача.
Вот только Коди знает, чем это закончится - в отличии от бедолаги Кенни.

- АААААААААААААААА! Да...Да, прошу! - он перекрикивает собственный вопль, усилием воли возвышает сознание над агонией. - Еще, еще! Искалечь меня! Разорви меня! Давай пожестче, мальчик мой! - он заливается кровавым пузырящимся на губах смехом, и смеется до тех пор, пока мясо не прогорает до кости, оставляя его конечности обугленными культями. Тогда он наконец перестает улыбаться и смотрит Кентиджерну прямо в глаза, спокойный и бесстрастный, отключившийся от собственной муки, как от назойливого шума.
- У тебя есть шанс. Думаю, что есть. Отруби мне голову и вырежи сердце. Сейчас, пока ткани не успели восстановиться. Затем сожги все, что от меня останется. Это может подействовать...наверное. Я не знаю, я еще ни разу не умирал.
Это неожиданно кажется ему смешным - по-настоящему смешным - и он хихикает хрипловато, точно гоняя во рту собственный наждачный смех.
А затем он видит в глазах Кенни собственное отражение и понимает, что попался.
Говорили же тысячи раз: творение - вещь такая, нельзя так просто разорвать связь.
Поэтому Ворон так болеет за этот чертов мир. Поэтому Сирил каждый год приносит весну на смену снегу.
Поэтому у Кентиджерна ни хрена не получится.
Все связано, спаяно, переплетено. Этот Гордиев узел просто так не разрубить.
Даже он бы не смог.

Подпись автора

- Тебе не надо меня искать... - слова, как репей, зацепляются за слизистую рта, тормозят на губах, так и не срываются, оставаясь невысказанным шепотом, бессмыслицей, Коди закрывает глаза и качает головой, в которой еще стоит гулкий звон, но уже чувствует, как начала работать регенерация, штопая его наживую, сращивая порванные связки и заново собирая кости.
До смешного быстро.

Он не пытается встать, равнодушно позволяя своей первородной силе завершить свое дело, трепыхаясь в бессильных руках Кентиджерна безвольной куклой - смотри-ка, моя мальчик, ты  даже не можешь меня сломать, какая досада.
Что мы будем с этим делать? Да-да, мы - ты и я, творение и создатель, чудовище и монстр во сто крат хуже. У него нет ответа.
У него. Нет. Ответа.

Кенни воет, визгливым маленьким щенком, его тело изламывается, превращая привычное для койота обращение в какую-то дешевую пародию - сперва ему становится смешно, а потом он соображает, что это вообще-то дело его рук. Это он исказил, вероятно, самое естественное умение своего народа, когда мешал человеческие гены и маркеры зверлингов, это он создал что-то среднее между животным, человеком и нагвалем, получив извращенную  версию всех компонентов, омерзительное, отвратительное существо, которое даже в цирке было бы показывать стыдно.
В очередной раз - все его творения - сплошной парад уродов, заповедник гоблинов, он вообще не способен, кажется, создать ничего красивого или приятного - он вообще не способен создавать по сути своей, только искажать уже имеющееся.
Вот она, краеугольная разница между светом и тьмой - тьма способна только искривлять то, что свет разворачивает из самого себя, глупая тень, кривое зеркало, дешевые фокусы.
Коди прикоснулся к Горшку - и исказил все, что было заложено в новом мире его собратьями, - появились люди, эти недоразвитые пародии на истинных существ, слабые, жалкие, алчные и ненасытные.
Экспериментируя над ними, он извращает уже извращенное, ломает уже сломанное - стоит ли удивляться, что выходят только еще  большие уродцы?
Ха-ха.

Он смотрит на Кентиджерна со смесью брезгливости и снисходительной жалости, наблюдает с отвращением, как клочьями вылезает у того на коже шерсть, как деформируются мышцы, опуская тело на четыре лапы, как лезут клыки через еще нежные десны и желтеют глаза, меняя форму зрачка.
Так, вблизи, это выглядело совсем иначе, чем он привык, когда, проверяя возможности Кенни, выгуливал его за пределами бункера. Сейчас он видит, как исконная природа перетекает в навязанную, как рушатся начальные устои, подменяясь искаженными.
Это было мерзко - и невольно он подавляет приступ тошноты, вызванный его собственным творением.
Ему  хочется вырвать себе руки, чтобы больше они никогда не создавали подобного - но регенерация наверняка сработает и тут.
- К черту, - негромко произносит Коди и, почувствовав, что основная часть его плоти восстановилась, поднимается на ноги. Существо, сшитое им из генетического мусора, дрожит на полу, задыхаясь от бессилия и злобы. Что-что, а уж эту-то смесь чувств он хорошо знает на вкус.
- Это все было очень мило, но, боюсь, абсолютно бесполезно, - бесцветно сообщает он Кентиджерну, глядя на него сверху вниз. - Во всей этой истории есть один элемент, с которым мы оба ничего не можем поделать, и именно он не позволяет тебе убить меня. Мы связаны - как бы мы это не отвергали, и ты, и я. Мне жаль.
Сказав так, он развернулся и пошел к выходу, испытав желание привычно заложить руки в карманы,  и лишь у самого порога обернулся на рычащего зверя:
- Когда закончишь, просто сожги здесь все к чертовой матери.
Хочется закурить, но приходится обходиться холодным сухим воздухом, забивающим ноздри.
Коди идет прочь, не оглядываясь, потому что - как и всегда - ему не на что там смотреть.

Подпись автора

- Ворон, - говорит Коди тем оттенком голоса, что вызывает из темных глубин прошедших веков хрустальное звучание Истинной Речи - той, где "Ворон" означало именно его ясноглазого бога и никого другого - окантованной синью, сверкающими звездами и небесной вышиной. Его имя. - А как скапливается время?
Он не был среди тех, кто запускал этот поток. Это Реджи и девчонки-вороны отметили Великое Начало и дали старт. Время покатилось вперед, иногда заходя на виражи и выписывая цикличные повороты, пошел отсчет, и сейчас уже те незапамятные дни принято называть Далеким Прошлым - и действительно ощущать его отдаленность.
Коди не знает, был ли этот набегающий високосный год с единственным дополнительным днем величайшим просчетом или величайшим изобретением. Он не знает, из какой ткани Творцы шили полотно времени, из каких нитей плели его ход.
Но это именно он, Койот, обнаружил когда-то эту пробоину.
Увидел, что на обрыве вечности провисают секунды, не учтенные в общем хронометраже.
Заметил, как они складываются в минуты, а те - в часы, прочувствовал этот шанс.

И это не он придумал сложить их все в целый день и приписать тот к определенному промежутку, чтобы не растерять по крупицам.
Это придумали люди.
Коди не хочет об этом думать, потому что тогда, вероятно. ему придется быть благодарным этим жалким земляным червям.
Потому что придумали они великолепно.
Потому что так у них наконец-то есть возможность спрятаться от всевидящего ока собственных правил.

Крупинки снега, застрявшие в волосах Коди, медленно тают и превращаются в капли, так что подушечки пальцев Ворона, мерно гладившего его по голове, становятся влажными. Коди ловит его за кисть, удерживая. и осторожно слизывает бисеринки воды, словно утоляя жажду. У него внутри, как и всегда, - пустыня, и только этими каплями он может оросить ее.
Раз в четыре года - надеясь, что хватит до следующего раза.

Койот бережет каждый вдох и выдох, уповая, что так время не сдвинется с места.
Что снег, заваливший все пространство за окнами, замурует здесь само течение жизни и оставит их в распоряжении друг друга.
Этого никогда не случается, но так приятно всякий раз позволять себе обманываться.
Как любому богу лжи, труднее всего ему было врать самому себе.
И в то же время - всегда легче.

- Как ты добрался? - извлекает он из копилки еще один бессмысленный вопрос, еще одну нелепую уловку. Ведь это то, о чем при встрече принято спрашивать в первую очередь, пока еще время свидания не начало гнать как бешеное, значит, они все еще в начале событий.
Он научился этому у фейри, но обыграл так, словно это было естественным проявлением его собственной сути - как делал это тысячу раз, обкрадывая кого-то и заметая хвостом следы.

- На потолке трещина, - неожиданно замечает он, и, распахнув глаза, какое-то время смотрит на этот скол - его не было в их последний визит сюда, значит. что-то все-таки меняется, и это задевает его неясной тревогой.
Это место должно быть неподвластным переменам. Оно должно оставаться нетронутым временем - иначе ничего не получится.
Поддаваясь ласке Реджи, Коди прикрывает глаза и целую минуту лежит со смеженными веками, тонкими, как весенняя корочка льда на воде.
Когда он поднимает их, трещины уже нет.
И они не должны вспоминать о ней.
Все должно быть идеально.

Подпись автора

Память восстанавливает картину постепенно и далеко не полностью: выхватывает какие-то отдельные моменты, известные факты, с которыми он не очень понимает, что делать, мимолетные слова и фразы, которые, вроде бы, должны что-то значить, но в его голове звучат как белый шум; Коди щурит глаза, будто сигаретный дым наконец начал жечь их, всматривается в лицо дракона вблизи, невольно выцепляя истинным зрением черты, которые юноша перенял от него - неважно, на каком из планов: подобные ему всегда чуют родную кровь, и тут никаким беспамятством не прикроешься, особенно, когда они стоят почти вплотную, - вот так он видит, что его сын.
Всегда был, между прочим.

- Позднее, - весьма туманно отвечает он на заданный вопрос, швыряя куда-то в темноту докуренный бычок, который тут же растворяется в ней, точно запланированный реквизит. Коди немного мнётся, будто пружиня телом туда-сюда, дожидаясь, пока Йорм не разберется с ручкой двери и наконец просто открывает её, нарочито явственно демонстрируя проход к их следующей "локации". Они оба будто играют в пьесе, корявой и невразумительной, где персонажи прописаны из рук вон плохо, и оттого их диалоги неубедительны, а любое невербальное взаимодействие - комично.

- Я пока остановился у него, - тупо сообщает Койот, гулко роняя это заявление в скопившееся молчание между ними - неинформативно, бессмысленно. У его "пока" привкус всех несбывшихся обещаний, талого снега и мутной воды. Его "пока" совершенно ничего не стоят.

Он проходит на кухню, потому что это место видится ему наиболее безопасным, невинным, что ли, в своей досужей неприхотливости. Какое-то время Коди зависает где-то посреди комнаты, балансируя между "островком" и приборными панелями, словно силясь найти равновесие, но в итоге это движение ни к чему не приводит, потому что он совершенно здесь не ориентируется, не зная, чем занять руки или какой жест будет уместен в данной ситуации.

- Знаешь, где... м, чай? - он поводит плечом, скидывая всю ответственность за тяжесть момента на сына и находит убежище, вытащив из утробной ниши стола стул и оседлав его, круто развернув и оперевшись локтями на спинку.

"Я в домике".

Он не знает - точнее, не помнит - о чем ему полагалось бы спросить Йора в подобных обстоятельствах; он не памятует точки, в которой они расстались, и на чём оборвался хоть какой-либо разговор; для него это всё, включая непосредственно сына, - лишь декорация в постановке, не имеющей ничего общего с обыденным текущим сюжетом, но почему-о именно сейчас ему хотелось бы быть более вовлечённым.
Хотя бы затем, чтоб пережить эти тягостные секунды, не заполненные ничем, кроме неловкого молчания.

- Я вернулся, - весьма неопределенно констатирует Коди, наконец останавливая мельтешащий взгляд на лице отпрыска. Взрослом, почти незнакомом лице. - Как тут... вообще?

Хвала Благодати за эти невразумительные вопросы.
Стоило утратить Истинную Речь, чтобы обрести возможность заполнять звенящие паузы совершенной ерундой.

Подпись автора