кровь — голубее некуда, денег у нортвестов снова полно, а ту историю с обманутыми лесорубами уже давно забыли, утерев кому надо слёзы долларовыми купюрами и не испытывая совершенно угрызений совести. лошадей у пасифики полная конюшня, высокомерия на пятерых и замечательное чувство стиля — всем кажется, что жизнь первой красавицы гравити фолз безупречна, но это, разумеется, не так.

почти всегда пасифика могла позволить себе почти что абсолютно всё, на деле позволяя даже больше: наряды, принцы, тренер по гольфу в багажнике, слуги, разве большая плата — этот звенящий колокольчик, чей звон почти врезался в мозг? как и в любой семье аристократов, у нортвестов в шкафах — скелеты, а в поместье — призрак, с которым она никогда бы не сумела справиться без чудака диппера с его дурацким дневником.

в шестнадцать пасифика соперничала с мейбл, не понимая, как эта выскочка вообще посмела с ней тягаться, набралась смелости спорить с отцом, несмотря на жуткий звон колокольчика — они её дрессировали как мартышку, — и бросила вызов биллу шифру, чего, последний, безусловно, не забыл. но вот пасифика его почти забыла: она выросла, получила блестящее образование и вышла замуж за того, кто больше понравился её отцу, чем ей — муж, кстати, взял фамилию нортвест и покорился жизни у жены под каблуком: пасифика не может не считаться с мнением семьи, но не считаться с собой не даёт.

сейчас ей тридцать, а её брак — одно название, но лучшие друзья пасифики — бриллианты, так что она весьма недурно живёт в гравити фолз, не замечая, как близнецы пайнс растворяются в памяти — то есть, на самом деле, только диппер. да, это происки билла шифра, и теперь пасифика уверена, что у стэнов пайнсов племянница всего одна (официантка в забегаловке, серьёзно?), и она только что вернулась в гравити фолз в компании красивой загадочной дамой, с которой точно не всё просто — на этот счёт пасифику не обмануть.

// окружение мейбл забыло про диппера, окружение диппера забыло про мейбл;
// билл шифр после курса психотерапии и он здесь совершенно ни при чём (при всём);
// пасифика красива и успешна, но явно не счастлива, как большинство сиятельных аристократок и nepobaby;
// «да, мой прапрапрадед обманщик, и что, поплачьте, если вас так это тревожит»;
// но, вообще, у пасифики много классных черт, а в нашей истории нет целиком положительных и отрицательных персонажей.ждём нашу фэнси-красотку вместе с мейбл и дядей фордом! прибегайте в лс сразу с примером любого поста.

---

мы над душой не стоим, но с собаками искать тоже особо не любим, поэтому ждём игрока, который не проваливается в текстуры и будет писать, в среднем, по посту в месяц. можно приносить свои хэды, сменить внешность (хотя зачем менять эстер экспозито) и веселиться вместе с нами. графикой обеспечим: мейбл и стэн у нас мастера, я фломастер, но, в общем, будете ходить нарядная!

ваш пост

Духовный рост — то есть, кармическая реабилитация, — это совсем не так прекрасно, как обещают на рекламных флаерах разнообразных студий йоги, собраний групп поддержки или сект — и пойди разбери ещё, где что: на самом деле, он ещё противнее физического — реинтеграции после распада на частицы. Кто-то другой на месте Билла Шифра сказал бы, что подобного даже врагу не пожелаешь, но он же выучил, что врать, вообще-то, вроде как, нехорошо. Не понял правда, почему тогда все врут, да ещё зачастую ловко находят себе оправдание — с чего бы вдруг тогда ему нельзя так делать?

Подобные дилеммы, если честно, немного очень сильно выводили Билла из себя, поскольку мир людей всегда просто чертовски преисполнен лицемерием, но почему-то всех это устраивало, а ему приходилось делать вид, что он исправился — то есть, вообще-то говоря, играть вслепую, поскольку некоторых даже могила не исправит. Тем более, что Билл Шифр не был надломленным, зацикленным на боли или глубоко травмированным, что оправдало бы озлобленность: он просто зло по существу — против природы не попрёшь, особенно, когда не хочешь.

Но, таковы были условия сделки, а Билл оказался не в том положении, чтобы диктовать свои условия — пришлось употребить всё своё коварство, чтобы спастись из Терапризмы. А ещё, неприятно было признавать это, но Билл и правда изменился — можно сказать, что до неузнаваемости: он «открыл своё лучшее я» — другое дело, что это всё равно было его «я», а откуда бы у него взяться хорошему? Вообще, дихотомия добра и зла была свойственна, скорее, его родному двухмерному миру, тогда как здесь всё было интереснее, хотя ему и приходилось познавать всё заново.

«Ты сможешь, Треугольник!» — дурацкий мотивационный плакат со стены камеры как будто отпечатался на веке, и Билл видел его всякий раз, как закрывал свой глаз — отвратительно, но он же в самом деле смог! Да, это оказалось сложно, даже очень сложно — не потерять себя, а обрести. Сеансы «Терапевтического журнализма», «Час кукол» — у Билла и без того всегда была крайне богатая и изощрённая фантазия на пытки, но даже он был впечатлён. И тем не менее, он, вроде как, действительно нашёл себя, раз его выпустили? Да.

Осталось с этим «собой» познакомиться — пригласить на свидание, что ли.

Существование в виде треугольника — то есть, тетраэдра, — раньше его вполне устраивало, однако раз теперь он личность, то ему полагается тело, не правда ли? Билл «разрешил» себе человеческое тело: так же удобнее всего, и будет проще подобраться к Пайнсам — никто же не подумал, будто он забыл? То есть, все именно так и подумали: что он простил их и забыл о мести, но, в общем-то, держите карман шире — Билл Шифр ничего не забывает: он — зло, и память у него прекрасная. И ещё он теперь всё записывал: привычка с Терапризмы, которая даже почти не раздражала: не только у Стэнфорда Пайнса есть дневники!

Интересно, что стало бы с Диппером, если бы он наткнулся на дневник Билла Шифра? А впрочем, может, и неинтересно: мальчишка — редкостный зануда, душный адепт рациональности, так что он просто и скучно лишился бы рассудка.

Но вот его сестра — другое дело. Мейбл!

Мей-мей, Безнадёжная оптимистка, Звезда — с ней точно будет весело и увлекательно — что в этом плохого? У Билла не было чёткого плана испортить ей жизнь: чёткие планы — это уныло и только для тех, у кого нет воображения. У Мейбл Пайнс воображения в избытке, и жизнь она, похоже что, себе испортила сама. Впрочем, с ней трудно что-то утверждать наверняка: может, она мечтала работать в забегаловке? Кажется, это не престижно и даже странно — для людей ей ведь «уже» тридцать, и, кажется, к этому времени она должна была добиться большего. Но вот хотела ли? Билл — Вильгельмина: женское обличие показалось ему намного более перспективным, чем мужское, — не очень разбирался в социальных ожиданиях: в очеловечивании его успехи пока были очень скромными, он пока только понял что-то про концепцию поглощения пищи — и, в целом, пока этого вполне достаточно.

Под переливистую трель дверного колокольчика Вильгельмина зашла в забегаловку, где работала Пайнс: в это время народу здесь было немного, свободных столиков достаточно — не пришлось никого выгонять. Что, в общем-то, не помешало Билли как бы случайно сбить стопку газет со стола какого-то мужчины, который было возмутился, а потом посмотрел на неё — куда-то ниже шеи — и раздумал возмущаться: всё-таки хорошо, что Билли была женщиной.
— О, мне так жаль, — фраза-то правильная, но интонацию Билли подобрала такую, что у мужчины не было сомнений, что она совсем не сожалеет об этом недоразумении. И ладно? Кажется, когда женщина красива, она может делать, что хочет — удобно! Нужно запомнить.

Так, или всё же не очень удобно? Мужчина отложил газету и принялся докучать Мейбл тупыми вопросами, которым самое место было на кладбище идиотских подкатов, а потом вообще попытался шлёпнуть ниже спины — и шлёпнул бы, но сидевшая спиной к нему Вильгельмина ловко ухватила его за запястье, изящно поднялась и заломила ему руку за спину, коленом придавив к дивану.
— Если не можешь держать руки при себе, могу их оторвать, — и заменить котятами, да, Мейбл Пайнс? Жаль, это не считается социально приемлемым. — Проси прощения. Сейчас же! — странное социальное взаимодействие, но Билли нравилось командовать.
— П-простите, Мейбл, — морщась от боли, мужчина оставил на столе деньги — с щедрыми чаевыми, — и поспешил ретироваться из кафе под звон дверного колокольчика.
— Придурок, — бросила Вильгельмина под одобрительные кивки милых старушек из-за столика в углу: её поступок они посчитали благородным, даже не подозревая, что Биллом Шифром двигало другое чувство — собственности.

Никто не трогает его Звезду.

Дружелюбный сосед человек-паук, жертва ядерного-дикого насекомого, заноза в заднице любого злодея и просто хороший человек - Питер Паркер. Уже только по этому можно заключить, что судьба у него сложилась далеко не тривиальная - ему слишком многое пришлось пережить с самого юного нежного возраста, начиная от столкновения между героями Америки и заканчивая инопланетным вторжением, в результате которого он исчез из реальности на долгие пять лет. Но зато в его жизни появились люди, которые всегда будут рядом и смогут его защитить, такие, которые и сами когда-то не знали, что же им делать со своей силой и как жить с ней дальше. Наверное, он мог бы назвать Мстителей своей семьёй - местами дисфункциональной, но всё же родной и любимой.
Именно тут, уже во время стажировки в "Старк Индастриз", он познакомится с Харли Кинером - мальчиком, однажды спасшим жизнь Железному Человеку. Окажется, что Тони не переставал с ним общаться и во многом помог, включая поступление и стажировку у него в компании. И, если Питер - его бедовый сын, вечно влезающий в проблемы и на пару с волшебниками разрушающий Мультивселенную, то Харли - золотой ребёнок, ищущий себя в созидании картофельных пушек. Харли станет для Питера другом и сдерживающим фактором, а иногда - совсем редко, конечно же, чтобы не портить имидж - соучастником в поиске справедливости. Шуточки, подколки и долгие ночи в лаборатории за изобретением новых фишек для костюма Питера идут в комплекте.

---

Ищу паучка для игры в пейринге!!! Вы, может быть, скажете "пейринг с ноунеймом", и я отвечу "да, но зато с каким"  Они оба как сыновья для Тони, но только одному дали возможность спокойно закончить школу и поступить в универ, а второму на плечи давила великая сила и великая ответственность, и мне было бы очень интересно сыграть на этом контрасте! В комплекте со мной идут также родитель 1 и родитель 2 в виде доктора Стрэнджа, мы небольшая, но очень дружная семья, которую иногда стоило бы лишить родительских прав, но зато мы можем предложить расшатать мультивселенную, поплакать и посмеяться.
От себя добавлю, что играю птицей-тройкой, с больших букв, неспеша и постами по 3-5к, игрой мы тебя обеспечим, в курс дела введём, ты только приходи! Ждём тебя очень сильно

ваш пост

Когда Прайс давал вводную по миссии, в его глазах блестел задорный огонёк, и сначала Гоуст всё никак не мог понять причину такой радости. Долгая, нудная, утомительная слежка за шайкой террористов по сомнительным наводкам, обрывкам чужих разговоров и писем из взломанных почтовых ящиков — прекрасно, Гоусту не занимать терпения и выдержки, и Прайс это прекрасно знает. Маленькая неприметная квартира где-то у окраины города с одним-единственным супермаркетом, где продают удивительно качественные и дешёвые морепродукты — замечательно, Гоуст не ест еду из доставок, особенно на миссиях, и Прайс понимает его опасения лучше, чем кто-либо ещё. Жаркий, палящий, знойный Лиссабон с невыносимой влажностью в воздухе, от которой все лёгкие забиваются будто бы мокрой ватой — сомнительно, но Гоуст элитный боец и не будет жаловаться на отсутствие кондиционера в своей конспиративной квартире. Об этом Прайс тоже был в курсе. Но потом капитан оглашает список, кто, с кем и куда отправится, и Гоуст едва удерживается, чтобы не закатить глаза, услышав имя Соупа.

Не в первый раз лейтенант Саймон Райли оказывается заложником своей непритязательности во всём, включая напарников. Прайс, как водится, в курсе — он же их капитан.

Среди пёстрой толпы людей, заполонившей площадь Росиу, Гоуст держит в прицеле крошечную точку, смотрит, как Соуп передвигается между кофейнями, периодически останавливаясь и делая вид, что изучает буклеты, напиханные тут на каждом углу, смотрит, как нагибается и в тысячный раз завязывает шнурки. В наушнике его приглушённый голос выдаёт очередную тупую шутку, Гоуст бы поставил её на пьедестал рядом с “Почему гном отказался от боксёрского поединка? Решать вопрос грубой силой как-то мелочно” и “Какой уровень владения английского у террористов? C4”. Гоусту от всего этого — тесно даже здесь, на крыше дома в двух кварталах от площади, потому что Соуп умудряется занять собой все пять органов его, лейтенанта Райли, восприятия, и это нихрена не приятное откровение, когда ты находишься на важной разведывательной миссии.

Он пропускает шутку мимо ушей. Он молчит и на следующем вопросе, хотя прекрасно знает, что вид ему на самом деле нравится — и он сейчас даже не про шумный и жаркий Лиссабон, который ему приходилось терпеть. Он едва не решает промолчать и на следующий словесный выпад, чтобы Соуп, наконец-то, угомонился и перестал привлекать внимание болтовнёй с самим собой, но пальцы уже сами тянутся к рации и нажимают на кнопку:
— Не отвлекайся, МакТавиш.

Это всё равно, что поманить щенка косточкой — Гоуст знает, они работают вместе уже достаточно времени, чтобы этот паттерн уложился в памяти. Джон МакТавиш ничем не лучше молодого щенка немецкой овчарки, воспитанием которых занимались кинологи на их базе в Америке. Ты дрессируешь верного сослуживца или ласкового друга? Выбирай осторожно и не поддавайся на провокации. Лейтенант Райли облажался, а Прайс, кажется, его проёбам только рад.

Гоуст отводит винтовку в сторону, сканирует лица и фигуры людей вокруг. В спину припекает лиссабонским солнцем, прямо между лопаток, закрытых тканью чёрной футболки, как будто развели пожар, и Гоуст чувствует себя парализованным ужом на сковородке — страдает молча. Жаль, нельзя было скинуть террористам расписание с желательными окошками для переговоров, а то к семи вечера жара уже начинала спадать, и влажный туман в голове хоть немного, но рассеивался.

Жаль, нельзя было вернуться назад во времени и перетасовать карты, потому что Саймон Райли не ставил под сомнения авторитет и приказы капитана Прайса. Они с Соупом действительно были хорошей командой, сколь невыносимым бы МакТавиш не был. А значит, повода для перестановок тоже нет.

В прицел попадает трое — они, оглядываясь, усаживаются у стола с зонтиком около МакДональдса, парень в белой полосатой футболке-поло тянется вверх, чтобы что-то поправить, и Гоусту хватает этого мгновения, чтобы увидеть рукоять пистолета за поясом его штанов.

— Вижу цель за столом у МакДональдса. Трое. Вооружены, — тут же передаёт он, мельком глядя на часы на руке — они задержались на двадцать минут. Достаточно, чтобы начать подозревать худшее. — Действуй тихо.

Прайс был прав, отправляя сюда Соупа. Жизнерадостный улыбчивый турист с широкой белой улыбкой и солнечными очками, съехавшими вниз по переносице, решивший перекусить наггетсов, вызовет гораздо меньше вопросов, чем хмурый мужик в татухах, в капюшоне и в маске. Не то, что другие ребята справились бы хуже, они все — профессионалы, и всё же…

— Я слежу за ними. Если что-то пойдёт не так, обеспечу путь отхода.

И всё же в глубине души он рад, что с ним сегодня именно Соуп.

«ну, может, еще встретимся. встретимся, когда пойдет дождь».
это было... когда?

воспоминание казалось настолько далеким, как будто случилось не в мире, а невесомо соткалось из образов сна. Оно сложилось не столько событием, сколько эмоцией. Исполнилось канущим ладом разлуки с собой, когда дыхание шорохом вывело душу на выдохе и бережливо сложило ее в поцелуй.

«Прощай». - поворотом в замке, что уже не откроется. Касание — тонущий ключ в глубине, который тает во мраке медленно-медленно, стираясь порханием складочек рта, что приникли к другим словно в слабости жажды и голода. 

как звали его? Кем был тот, с кем он, измокший в дожде, укрывался с украденной горсткой мгновений свободы? Ненастье скрывало его через время, туманя лицо наплывавшей водой, и было никак не связать разобщенности линий, способных вдохнуть узнавание в истертый портрет.
   
«Красивый». – Была его мысль, что возникла в просвете ресничного взлета. Он отметил, как тот аккуратно естественен; как ласкающе тонок его описательный тон; и насколько ему, утомленному светом софитов, приятно воспринять немного тоскливую сдержанность, что воплощала сам город в отключенных вывесках. Он значил спокойствие. Означал безопасность ничем не томимой людской простоты, и, может быть, Найс позавидовал: с длины расстояния пройденный ступеней, когда небеса ощущались значительно ближе земли, уравняв в своих мыслях его неприметность с укрытием, которой можно умерить давление толпы. Пусть даже немного, рывками, с возможностью выбора: чередуя ныряние во мрак с устремлением к отмеченной солнцем поверхности; показаться и скрыться, исчезнув туда, где гонящий взгляд оборвется подобно откушенной нити. 

Найс сказал ему: «Верь в себя», разлучая их лица.

дождь исчерчивал время, ударяя по слуху секундным дробями, и он отслонился, спасая спонтанную легкость от вязкости, поймав в середине движения воздетую руку.

ему бы хотелось прижаться еще. Напастись своенравием воли как воздухом, до того, как уйти заглублением в сценарный чертог, но реальность уже проступала так явно, что было никак не сдержать вседозволенность грез...

«в глубине души... я хочу, чтобы дождь длился вечно».

в его настоящем, напротив, все стало излишне отчетливым. Немного путано, ярко, запятнано словно разлитым с далеких галактик неоном, где только лишь белый был начисто вымаран ластиком, спасавшим его от ошибок отсутствием проб. Но этот белый – его. Для него средоточие света отчеканено в чувствах конечным высказыванием. Оттого его белый совсем не в пример белизне, над которой лишь только рассыпались брызги всполошенных красок. Икс омывается ими как город ночными огнями. Его белизна для творения, она как натянутый холст на подрамник, над которой кисть не повиснет с неловкостью страха, а пробудит пустоту фейерверками всполохов.

он не то, что зыблемый образ в лоснящем ненастье. Касания Икса – утверждение: любви или власти, и поцелуи с ним – перебросом души, что близки ощущению хождения по грани. C ним дыхание бьется, а пульс перехватывается. Он оживляет как ток, пробуждающий то, что отчаянно валится в гибельность мрачности; Икс вырывает из шепота прошлое и щелчком изгоняет нависшее завтра. Неясно то ли он истязает, то ли, напротив, приязненно милует... Его свет ослепляет: Икс скорее уподобленный призме, изгибающей материю мира как линию и разветвляющий в сложный простые цвета. Он вынимает из Найса годами замолчанное, щербя его маску с неспешным изыском, и извлекает на трапезу взгляда такое, что тот бы и сам не хотел отыскать у себя.

конечно, теперь для него все сложнее увенчанных каплями легких касаний, но с ним Найс хотя бы не тонет во внутренней мгле.

---

это история о том, как луна пытается казаться солнцем, а солнце – луной; про то, как то, что сияет – хочет выглядеть блеклым, а то, что блекло – стремится сиять изо всех сил.
заявка предполагается в пару, и я могу предложить использовать зарисовку из нее как отправной пункт отношений: что-то, что соединило их в прошлом будто случайно, однако оставило свой неизгладимый след на дальнейшей жизни обоих. Момент, когда Икс еще сам не был героем, а Найс, уже будучи айдолом, как раз готовился им стать. Они столкнулись, не зная друг друга, сведенные вместе дождем, от которого, не сговариваясь, отыскали одно и то же укрытие, вероятно, находя его так же от личных забот. Может, был разговор? Может, нет? Найс поцеловал его из протеста. Актом собственной воли, сделав то, чего захотелось пусть и спонтанно, но искренне. Он не знал, что тот незнакомец и сам однажды станет героем. Не может соединить воедино два образа, не узнает его, когда впервые встречает Икса, вот только в сознании Икса все отчетливо сложено. Возможно, он не раскрывает этого сразу, а наблюдает, присматривается; сличает то краткое, настоящее, с длительным вымыслом, и что-то увлекает его и тогда, и сейчас, сцепляя их судьбы сильнее, чем с кем-либо кроме...
каст и общий сюжет не планируются, я надеюсь оставить нам свободу пробовать разные варианты, в том числе в далеких от канона ау, перебирая их как соприкасающиеся, но не похожие друг на друга жизненные сценарии. Думаю, вместе мы найдем то, что нам больше всего откликается.
все основные моменты обсудим уже в личном порядке.

upd. поскольку первый сезон является антологией личных историй разных героев, можно выборочно посмотреть 1-4 серии арки Найса/Лин Линя, и последние 4 серии сезона для понимания общего сюжета, моей и вашей роли.

ваш пост

toby fox ☼ neverending night

он бы очень хотел его полюбить. Чувствовать эту любовь как решимость, что была бы способна зажечься в груди, ставая той силой, какую ему полагалось отыгрывать. Не сейчас, но когда-то. Когда соразмерные чувства казались всего лишь сценическим вымыслом, рисуясь его выражением так же, как телом писался порядок фигур. Любовь была для него приукрашенной. Звучала как пение. Она была ярче всей существующей в мире естественности, соткавшись из света молитвенных чаяний. Была поэтичной конструкцией, плодом коммерции. Ей был сложен идеал, недоступнее прочей земной совершенности, и Найс ощущал ее дальше библейского Рая.

любовь должна была быть освещающей, теплой. Душа от нее непременно размякла бы, томимая чувствами в солнечных днях, и лицо исполняла бы нежность спокойствия, возникла бы легкость наплытия дремы, и было бы сердце приятно взволнованно, а мысли приладил бы тихий порядок.

при виде Икса он испытывал что-то другое: то было тяжелым, надрывнее плача. От него все сжималось, ему было больно; он представал оголенным как будто в отсутствии кожи, и недостатки в нем обострялись так явно, что жалким казалось значение достоинств. Он был несущественным. Он весь состоял из изъянов. Укрыть их бессильными были любые покровы. А, не щадя его, Икс всегда непреклонно распутывал кокон, в котором, в уродстве своей незаконченности, таилась личинка, не смогшая стать мотыльком...

он оставлял его обнаженным. Больше, чем просто лишенным одежды, срываемом в страсти уродством облоя. Икс видел в нем слишком много. Ему открывалась та правда, какую Найс зарывал в малодушном низовье, и даже молчание его прикасалось как палец, цепляющим взвесь откровений чекой.  Он вспоминал что-то очень далекое, старое... Не случай, но чувство, овившее время стыдливым обводом. Оно написало его человечность столь хрупко, таким уязвимым отсутствием голоса, что она проступила болезнью, которой, с трудом излечившись, он снова был болен.

ему бы хотелось любить... Быть не только любимым, но также влюбленным, проживая не трепет срывавшихся слез, а стойкий и сильный прилив вдохновения. Найс не знал о любви и примерял ей примеры знакомых им образов. Он искал в себе легкость, что была бы сродни опьянению, но рядом с Иксом постепенно утратил само понимание покоя. Даже от мыслей о нем он получал неизменный укол в подреберье. Найс был восхищенным, ничтожным. Икс постоянно сбивал его с толку, меняяcь в ответе на тот же вопрос. Он то привлекался, то был отстраненным. Икс молчаливо гнул брови в спокойное «что?», и Найс начинал ненавидеть предметы, к которым тот прикасался, не тронув его. Их отношения были игрой. Вряд ли большим. Между ними цвели поцелуи в отсутствии имен и мысли стирались под жаром ладоней. Найс поддавался рукам, низлагаясь на простыни, раскрытый под ним точно в снятой обертке, и дрожь предвкушения казалась симфонией, где ритмы подхватывал считанный такт.

наверное, он вел себя легкомысленно. Возможно, он сам задавал этот тон: что в близости не было нужной серьезности, маня ее чаще, чем звало влечение. Не прямо, но взглядом, но жестом, но нежностью голоса. В довольно прозрачных, но осторожных сигналах. Желая при этом совсем не интимности, а просто придать неотрывность глазам. Найс просто хотел любования собой, равняя их ранги, что были расставлены дальше, чем номером в рейтинге, и поместиться частичкой в чужом идеале. 

он понимал, что Икс не любил его. И Найс не любил его тоже. Смотря на него, не дошедшего в спальню, он только испытывал странную грусть. Найс стоял за линией света, шагнувши из смеженной области кухни, и мысли его распрямлялись вдоль тела, что расчертило руками-ногами диван. Сказал себе: «снова». Не с ним, не в кровати. Уснувши в арктичном свечении экрана, за которым повиснул пропавший сигнал.

подумал: «Красивый», но тут же осекся. Мысль показалась нелепой в своей очевидности. Как будто, при виде травы, он по-детски отметил ее изумрудность, оттиснувши свойства в неловкий трюизм. Он привыкал к его странностям - в них появлялась особая прелесть, открытая вследствие кратких притирок, - и он становился терпимей к инверсии, надеваемой тем на манер пиджака. Икс все равно оставался таким же... Найс не мог не заметить устойчивость черт, сохраняемым им в цветовых переходах. В нем были неподвижными скулы, глаза; в притиснутых щеках по-прежнему были ланцетные губы, а в тканевом ложе виднелся чуть острый абрис кадыка, притаенный в тени козырька подбородка. Ниже – ключицы, но в этой отметке взгляд прикасается слишком вульгарно, и Найс, со сдавленным выдохом, изреченным как в проигрыше, смятенно ускорил его направление к пуговицам.

- Как чутко ты спишь.
шорох тотчас же сомкнул в его выражении все линии. Взгляд притаился в щелях. Подобно ему, изгибалась улыбка.
– Выпьешь чего-нибудь?   

может, останется спать. Возможно, смолчит, или встретит отмашкой. Поднимется, встанет, решит пройти мимо, приготовит сам чай или кофе, или отыщет в шкафу сбереженную банку – не важно, главное, тот обойдется без ложной заботы, которая рвется из Найса бездумным инстинктом.

ведь Найс не любил его. Любовь была незнакомой ему во всех своих формах. Он знал ее из сценариев. Слышал о ней из подсказок актерской игры. Она проступала из криков фанатов и лилась их же слезами под ноги. Была нежной выдумкой. Еще одним образом, которых даже под крышей уже оказалось так много, что мебель вокруг представлялась честнее. Но, конечно же, главной фальшивкой был все же он сам. Найс – живущий всегда чьей-то жизнью, в чужих квартирах на чужих этажах, сменивший холодную строгость хозяина на нежную властность, что одновременно спасла и разрушила; Найс, не знавший, кем именно был и чья, в самом деле, тогда оборвалась история, и точно ли взглядом в тот день провожалось падение или это сознание пыталось ослабить реальность прыжка...

Найс, что стоял перед ним, до верха запахнутый в притворство, и считавший, что если бы он полюбил, то и Икс полюбил его тоже.

Он всегда хотел быть самостоятельным. Сбросить с плеч тяжелую тень Брюса, наконец-то отделиться, сепарироваться — стать не просто его тенью, а равным. И в каком-то смысле у него получилось. Последнее — да. Первое… не очень.

Потому что Дик Грейсон никогда не сможет покинуть эту семью. Сколько бы он ни убегал, сколько бы ни пытался вырваться — даже переезд в другой город не разорвет эти цепи. Брюс, сам того не осознавая, обрек его на это.

Не тогда, когда передал ему мантию Робина — в конце концов, Дик сам этого хотел. Буквально вынудил Брюса. Нет. Брюс перекрыл ему путь к свободе в тот момент, когда взял второго мальчишку в напарники.

Это было эгоистично. Не менее эгоистично, чем усыновить юного Грейсона, мальчика, который только что видел, как его родителей убивают на его глазах. Но тогда Брюс хотя бы видел в Дике себя. А во всех остальных? Видел ли он в них Дика? Или просто абстрактную идею — очередного сломанного ребенка, которого можно спасти, перекроить, превратить в солдата?

Неважно. Важно то, что для Дика это стало ударом.

Не потому, что ему нашли замену — нет. Потому что он искренне верил, что, приняв мантию Найтвинга, он станет последним. Последним мальчишкой, чью жизнь перемололи готэмские улицы. Он думал, что Брюс наконец поймет: Дик вырос. Что он больше не просто отражение Большой Летучей Мыши, не его маленькое зеркало, не его ошибки и не его победы.

Брюс понял. Но совсем не то, что ожидал Дик.

Он понял, что если воспитывать мальчишек правильно, из них получатся идеальные солдаты. Воины. Напарники. Единственные люди, способные выдержать бешеный ритм жизни Бэтмена. И этот путь ему показал именно Дик.

И именно это обстоятельство сломало Дику крылья. Навсегда приковало его к Уэйн Мэнор. Потому что каждый новый птенец в этой проклятой стае — его ответственность. Потому что это он, сам того не желая, доказал Брюсу, что такая система работает.

И теперь, сколько бы раз ему ни говорили, что это не его вина, что он не обязан, что Брюс сам сделал этот выбор — Дик уже все решил для себя.

Он слишком хорошо знает Брюса.

Он слишком хорошо знает, чего Брюс не способен дать его младшим братьям.

Поэтому он возвращается. Снова и снова.

Чтобы сделать жизнь очередного травмированного приемыша под крылом Бэтмена хоть чуть-чуть более сносной.

---

не зли папку, возвращайся из своего блад что-то там, для тебя есть работа! но, если говорить серьезно, то я считаю, что между Брюсом и Диком давно идёт тихая война за абстрактное лидерство в семье. И иногда Дик побеждает. А ещё — гораздо чаще, чем должно быть — их роли меняются. Потому что бездомных и травмированных детёнышей с улиц тащит Брюс. А вот сделать из них хоть что-то человеческое — это уже Дик. Дик лучше говорит о чувствах (фу). Дик проще обнимает (кошмар). Дик вообще больше человек, чем Брюс. И пока Бэт безвылазно сидит в Пещере, гикует над планами и разрабатывает очередной сценарий «а что если Лига снова сойдёт с ума» — именно Дик тащит на себе быт, эмоции и воспитание всей этой оравы.
Фактически, Найтвинг в этой семье — это Альфред 2.0. Клей, который не даёт ей развалиться. А если говорить про игру, то я хочу хрустеть стёклами. Играть в разные мультивселенные вариации, не заморачиваясь на таймлайны и каноны.
И да, я давно забил на попытки понять, сколько кому тут лет. Это комиксы. Здесь всё условно. Так что давайте просто примем эту данность и будем кайфовать. ХД

ваш пост

В гримерке пахло розами, пудрой и смесью духов, оставшейся на сценических костюмах. Зи сидела перед зеркалом и пыталась унять легкую дрожь — перед выступлением всегда накатывает легкий мандраж, а после — всегда слегка ноют мышцы и колотится сердце, волосы всегда чуть растрепаны, а макияж немного смазан. Со сцены этого, конечно, не видно. Не видно ни выбившейся пряди, ни съеденного слоя помады, ни затяжки на новых колготках. Кажется, будто всё это растворяется в свете софитов, будто сцена — это всегда свой особый мир, где не существует таких мелочных проблем, как, впрочем, и проблем покрупнее. Пока она на сцене, не существует Лиги, Драксайдов, не существует суперзлодеев, героев и всего за пределами этого зала.

Поэтому ей всегда нужно пару минут в гримерке, чтобы прийти в себя. Чтобы вернуться в реальность, где существуют несовершенства — начиная от затяжек на колготках и заканчивая суперзлодеями-психопатами вселенского масштаба. Она прикрывает глаза. Когда эйфория спадает, она может начать задумываться о том, как представление прошло там, по ту сторону, для зрителя. Была ли она достаточно хороша сегодня?

Строго говоря, она уже на том уровне, когда её представление будет хорошим в любом случае, но достаточно ли — вот вопрос открытый. Она не хотела становиться одной из тех, кто работает на автомате, кто находится на сцене физически, но в моменте — где-то далеко. Она могла понять таких артистов — для них это было всего лишь работой, средством заработка; в каком-то смысле, могла ли она осуждать их за то, что они поставили своё шоу на поток?

Но для неё это было больше чем работа, это было смыслом её жизни, наследием, искусством. Отец всегда говорил, что у них может быть десять представлений на неделе, но у зрителя оно, как правило, одно. И поэтому они должны выкладываться каждый раз, как в первый.

Зи выдыхает и приоткрывает глаза. Потом, возможно, она пересмотрит представление в записи и оценит свои навыки более трезвым взглядом. А пока ей стоило бы привести себя в порядок. Она тянется за палочкой — вообще-то она ей не нужна, и на сцене она использует её для визуального эффекта, но иногда хочется вернуться к классике. Тем более после выступления даже минимально тратить силы на направление энергии бывает слишком лениво.

Она планировала телепортировать цветы домой. Планировала переодеться и, может быть, выпить вина, а потом и самой отправиться домой. В конце концов, завтра у неё очередная репетиция, в конце концов, к новому концерту она должна быть в такой же отличной форме, как и сейчас.

Но она почувствовала его присутствие.

Она знала, что они когда-нибудь снова встретятся. Это был их персональный порочный круг. Просто почему-то она рассчитывала на какие-то более специфические обстоятельства. Сейчас же он просто вторгался в её магическое пространство, даже не особо скрываясь. Вероятно, он делал это намеренно. Не то чтобы Зи не заметила бы его, даже попытайся он скрыться.

Она кинула взгляд на розы. Вообще-то, она не то чтобы любила розы. Возможно, когда-то, а потом ей начали их дарить постоянно, как будто это её любимые цветы. Она никогда не понимала, почему именно розы, но всегда забирала их домой. Потому что это был подарок от её зрителей. Плохой или хороший, она не собиралась ими пренебрегать.

Но конкретно сейчас она была благодарна за то, что это именно розы. Именно тот сорт с особо острыми шипами. После долгого перерыва — идеально для их первой встречи. Зи кладёт букет к себе на колени и всё-таки поправляет выбившуюся прядь. Не ради него, конечно. Просто во время шоу всегда нужно быть идеальной. Осталось дождаться, когда скрипнет дверь гримерки. Она сняла магический барьер.
Не то чтобы он не смог бы пройти, даже если бы она его оставила.

мальчик-звезда

красивый, трогательный, отважный, самый молодой победитель. мэгз смотрит на то, с какими голодными звериными лицами за финником наблюдают спонсоры, и ей впервые после одиннадцатых игр хочется убивать.

финник был из тех детей четвертого, которых мэгз учила выживать. стрелять дротиками и ставить капканы. обращаться с гарпуном и плести сети. быстро бегать и глубоко нырять. широко улыбаться и складно говорить. быть милым и очаровательным. мэгз жила в иллюзии, что к играм и правда можно подготовиться, а что будет потом - уже, наверное, не так страшно.

мэгз поймёт, как сильно она ошибалась, слишком поздно. она умоляет эффи присмотреть за ним, защитить хотя бы немного, хотя бы на несколько часов, хотя бы утешить, хотя бы обнять. в год, когда финник побеждает, эффи хоронит свою сестру, финник хоронит свое детство, оба они плачут о чем-то чего уже не вернуть.

финник никогда не шёл напролом через стену, капитолий умеет доходчиво объяснять, что случается с теми, кто выглядит слишком опасным, так что финник научился подстраиваться и усыплять бдительность. финник помнит всё - каждое лицо, каждое имя, каждый секрет.

лучше быть грустным и живым, чем каким угодно и мёртвым.

а мэгз без тени сожаления отдаст свою жизнь финнику и надежде на то, что у него получится сломать систему, ведь, если система не смогла его сломать, то он сможет выдержать что угодно.

---

у нас есть голодные игры всех периодов - от винтажных 11-х до революционных 75-х. можно будет играть попытки переворотов, удачные и не очень, грустную жизнь победителя, от которого капитолий никак не отстанет, попытки выжить и сохранить остатки разума и достоинства, и что-то весёлое и не такое жуткое в перерывах.

эффи будет относиться к финнику как к крошке, которую надо беречь, но с которой всё равно можно от души посплетничать. она не всегда в тему, но всегда с лучшими намерениями.

для мэгз финник - её самое больше достижение, и самая большая трагедия, она и правда не думала, что будет так, прости старушку. финнику в её сердце отведена огромная часть, и мэгз будет готова к тому, что финник может её временами ненавидеть, а временами видеть как единственную, кому можно доверять.

ваш пост

В первую ночь в поезде, еще покрытая солью четвертого дистрикта, Мэгз была уверена, что не уснёт. Она посидела на диване, как они с Кристаллией договаривались, но потом решила все же дойти до трибутского купе, не хотела показывать Пайку, что она его боится. Но Пайк не строил коварных планов, а уже крепко спал, свернувшись на узкой койке, висящей над полом. Лицо у него было ещё мокрым, слёзы не успели высохнуть. Мэгз это почему-то успокоило — не только ей кажется, что Пайк её укокошит, кажется, это взаимно.

Командой они все еще были ужасной, Пайк всё ещё отказывался с ней разговаривать, пару раз только шикнул, что она в поезде наслаждалась ужином с их врагами, пока он думал над стратегией выживания. Мэгз не очень поняла, как он выживать собрался один на арене без помощи капитолийцев, но промолчала, в её интересах было, чтобы тот оставался в стороне - быстрее помрёт.

Капитолий она увидела только из приспущенного окна тонированной машины, в которой их с Пайком везли от вокзала. Они были вдвоём на заднем сиденье, отделённые решёткой от водителя. Сиденья были приятные, из потёртой бордовой кожи, в салоне был кондиционер, но всё равно Мэгз казалось, что их везут как животных.
Может быть, не таких опасных животных, какими считали трибутов в том году. На Десятые игры везли диких хищников, на Одиннадцатые - бездомных собак. Всё в этом году балансировало на этой грани между человеческим отношением и беспрекословно понятным указанием на то, где им, дистриктским, место.

Столица удивила её грязью и разрухой, Марлен всегда казалось, что тут все поголовно ходят в шёлке и бархате, и едят только пирожные. Какие-то улицы выглядели даже хуже, чем в Четвёртом - наверное, здесь погода паршивее, поэтому нельзя украсить всё деревом, ракушками и гладкими от морской воды кусочками цветного стекла.
Одеты капитолийцы были пусть не в парчу, но в гораздо более красивые и стильные наряды, чем у них с Пайком. Мэгз опять дёргала рукава и подол, крутила в руках пуговицы, ужасно стесняясь того, как она выглядит. Может быть, Кристаллия принесёт ей другой наряд, или снова по-нормальному причешет. Кристаллию они не видели с тех пор, как их разбудили миротворцы в поезде, и, как бы Мэгз ни пыталась вытягивать шею, пытаясь её рассмотреть, она её не заметила.
Ей начало казаться, что, возможно, это и было всё возможное взаимодействие с наставницей - ободряющая беседа, неплохой ужин, расчёсанные волосы, и хватит с неё. Мэгз не удивилась бы этому, и даже была готова остаться один на один с Играми, но ей невероятно сильно хотелось увидеть Кристаллию хотя бы ещё разок.

В тот год трибутов держали в клетке в зоопарке, на этот раз их привезли в разваливающийся особняк в центре Капитолия, с полированными деревянными полами, лепниной на потолке, и разноцветными витражами в окнах. Это могло бы быть самым роскошным местом, где когда-либо была Марлен, если бы дом не был бы давно заброшен. Паркет вздулся от дождя, который капал через прохудившуюся крышу, носы у мраморных ангелов были сбиты, штукатурка трещала, ковры были изъедены молью, подоконники обломаны, оставшаяся роскошная мебель скрипела и разваливалась.

"Это дуб" - Присвистнула девочка из Седьмого, которую звали Сейдж - "А это красное дерево"

Пользуясь случаем, Мэгз громко спросила, нельзя ли выжать из этих стульев немного сиропа, Пейдж посмотрела на неё как на слабоумную, некоторые трибуты захихикали, а Мэгз с раскрасневшимися щеками вдохновенно врала про то, что всегда хотела посмотреть весь Панем, и поэтому решила вызваться сама, чтобы получить такой великолепный шанс.

Ей всё больше начинала нравиться своя роль. Она - отважная мечтательница, идеалистка, преданная Панему амазонка, которая не боится трудностей, чтобы заработать право посмотреть на чудеса их страны.
Про деньги она молчала, и все они молчали, особенно старшие. Те, кто младше четырнадцати, в основном рыдали, и было понятно, что они ни за какие деньги не были бы готовы пойти в мясорубку, да и откуда им было знать, насколько трудно в дистриктах зарабатывать на хлеб, они же ещё совсем мелкие.
Мэгз не скрывала перед трибутами того, что она много умеет, но старалась казаться наивной и романтичной, как будто её больше влекут горные долины, чем слава и почёт. Единственный, кто мог бы разрушить её легенду, был Пайк, если бы он сам не врал, не краснея, про то, что рад пойти на Игры из-за больной матери, помочь которой может только он. Они пару раз встречались глазами и коротко кивали друг другу, как будто договорились, что, несмотря на неприязнь, они хотя бы не будут друг другу мешать.

В этом году не одни они выбрали стратегию, многие явно держались так, как будто заранее готовились. Видимо, действовало то, что теперь Игры были более глянцевыми, и трибуты могли ощущать некоторую свою важность. Им дали день на то, чтобы расположиться в особняке - была большая комната девочек и комната мальчиков - и ещё один день на то, чтобы познакомиться друг с другом и со зрителями.
Никто не приходил поглазеть на них и потыкать палками в решетку, как подходили к трибутам в прошлом году, теперь их по одному выводили на крыльцо особняка, чтобы их могли сфотографировать, а желающие поразглядывать их могли бы насладиться зрелищем. Все двадцать четыре подростка были в одежде с Жатвы, лохматые и грязные, прошёл слушок, что их будут наряжать перед интервью, и пресса хотела сделать красивые картинки "до" и "после", показывая массам, что даже из зверёнышей можно сделать людей.

Мэгз ничего не запомнила из своего выхода, так сильно слепили вспышки. Толпа смешивалась в единое улюлюкающее пятно, миротворцы стоями по краям, никого не пуская, кто-то кинул в неё банан, но не попал, и ближайший к ней миротворец сделал страшное лицо, чтобы она не думала за ним наклоняться и отступать от сценария.

В этом году был сценарий, правда, никого из трибутов с ним не познакомили. Кристалии и остальных менторов всё ещё не было видно.

На вторую ночь трибут из Пятого решил нарушить сценарий и задушил во сне трибута из Восьмого: крошечного двенадцатилетнего мальчика с огромными голубыми глазами и ангельскими кудрями вокруг лица. Он был таким хорошеньким, что толпа у особняка взорвалась гулом умиления, стоило тому стеснительно выйти на порог.
Рей из Пятого, которому было тринадцать, и который тоже был очень симпатичным, решил, что это слишком опасная конкуренция, и решил не терять времени. К тому моменту, когда поднялся шум и прибежали миротворцы с автоматами, Рей уже успел выпрыгнуть из окна и сломать шею.

Минус два.

Утром все были встревоженные, Мэгз с некоторым удовольствием понимала, что не по себе не только трибутам. Капитолиец с красивыми усами сказал, что им запрещено говорить про мёртвых трибутов, оповестил о том, что через несколько часов начнутся интервью, и что они скоро встретятся со своими менторами, которые их к этим интервью подготовят.

Трибуты переодевались в выданные миротворцами одинаковые спортивные костюмы цвета хаки, и не смотрели друг на друга. Кто-то опять начал плакать, кто-то, наоборот, храбрился и говорил, что избавиться от двух соперников в самом начале - это невероятная удача. Мэгз молчала, задумавшись о том, что, как бы Капитолий ни пытался сделать видимость человеческих условий, всё равно загнанные в тупик дети ведут себя как животные.

Она ожидала, что будет рада увидеть Кристаллию, но не ожидала, что будет настолько ей рада. Её лицо пока что было единственным приятным и красивым за все последние дни. Мэгз не успела подумать, что надо быть вежливой и производить хорошее впечатление, ноги сами подбежали к Кристаллии, и она её крепко обняла.

Хорошо, что им выдали новую одежду, подумала Мэгз, было бы ужасно, если бы она сейчас была в том же грязном платье. Произвести впечатление казалось ей важным. Подумать о том, приемлемо ли в такой ситуации обниматься, она не успела.

- Я боялась, что нас уже не выпустят после того, что ночью было, кажется, мелочь решила начать раньше, - К менторам Пятого и Восьмого тоже подошло только по одной девочке, но в их случае энтузиазма при встрече было явно меньше.

- И я причесалась, - Мэгз была почти что горда результатом и отошла на пару шагов, опять пригладив рукой волосы, чтобы похвастаться результатом. Оглянулась через плечо - Пайк сначала встретился с ней взглядом, резко помрачнев и став опять презрительно-суровым, потом скривился и отвернулся к стене, репетируя что-то сам с собой и не подходя к ним. Мэгз пробормотала, что он жалкий идиот, и повернулась к Кристаллии, наклонилась чуть ближе, чтобы разговор оставался между ними.
- Я тут вроде как тоже придурочную разыгрываю, типа хочу на горы посмотреть и фрукты попробовать. Не скрываю, что я много умею, но как будто я самая миролюбивая рыба на свете, типа медузы, опасная, но не будет нападать.
Среди трибутов за один день выросло недоверие, и Мэгз надеялась, что её положительный образ, над которым она работала два дня, смог оставить хоть какой-то след. Ей нужны были те, кто её побаивается, но не считает прямой угрозой.
- Стало что-то известно? Про арену или про платье, а то этот костюм, наверное, лучше моего наряда, но для телека хотелось бы что-то пошикарнее.

Неубиваемый имбовый марти сья Единственный, кто бесит всех вокруг одним фактом своего существования.

---

Сложно рассказать что-то новое, потому что кто не знает Алву - Алву знают все.
Живое, что удивительно и в то же время нет, воплощение слова ЛЬЗЯ - фехтование? Лучший. Быть круче короля? - да пожалуйста. Побеждать даже там, где невозможно - два раза и это еще до обеда. По нему вздыхают и убиваются, об него, в общем-то, убиваются тоже. Держит себя так, что скрежет зубов у окружающих становится аккомпанементом к его нахождению среди публики. Кажется, видели его с самим Леворуким, а кажется он и есть Леворукий, разве что кошки рядом ни разу не было - зато за нее отлично сходит Катари.
Прибить его не пытался только ленивый, плести заговоры и отдалить от двора каждый второй, даже король, кажется, иногда поручает ему невыполнимое в надежде, что на его совести не окажется смерти Рокэ, но тот будет так любезен и скончается.
Удивлять Рокэ умеет, и его новая выходка поразила всех - от причастных до не очень. Что ж, в игре новая фигура, находящаяся под крылом Ворона, и только Ворону ведомы правила игры. Сыграем?
***
Знания книг не прошу, но круто, если читали, обожаю умных.
Готов как к игре эр - оруженосец, так и к переходу в алвадик, я нежно люблю алвадик, что тут скажешь.
Отлично, если есть свои задумки к игре, не страшно, если нет, у вас для идей есть фонтанирующий я.

ваш пост

1829 год.
Тесак тихо что-то причитал, благоразумно не выезжая не то, что вперед полицмейстера, а даже вровень. Ненароком с коня слететь или подзатыльник получить всяко не хотелось. В раздражении Александр часто бывал не сдержан, без рукоприкладства дело обходилось почти всегда, но у всякого ж терпения и предел имеется.
- Езжай обратно, -  не выдержав, приказал Бинх. Нужды оборачиваться, чтобы убедиться в исполнительности Тесака не было, но тот явно медлил, - Дальше я один. Чего тут не видел, собственно. А ты бы озаботился ужином человеческим, в конце-то концов,  я ж человек а не животное какое, травой меня потчевать.
Укор оказался верен -  трепетно относившийся к своей службе и обязанностям, Тесак тут же застрадал пуще прежнего, очень болезненно переживая удар по собственной гордости. А то как же, хотел как лучше, а получилось как? Александу, впрочем, и дела не было. Объезд своеобразных границ был привычным ритуалом, на этих дорогах обычных путников не бывало, купцы с обозами да мимо проезжающий люд стремились ехать по главной дороге, ну а те, кто не желал  чтобы о его присутствии или поездке знали – вот этих-то Бинх и выслеживал. Частенько заезжие, знающие от других  таких же мерзавцев окольные пути, возили тут живой товар, торговали прямо на ходу, передавали товар и забирали деньги.  Александр пресекал, как мог.
После приезда столичного со своим писарчуком, конечно не было времени этим заниматься. Когда? То писарь болезный корчится, то следователь этот столичный на нервы действует и гоняет туда сюда по и так не особенно приветливому хутору, потому что этому его цепному писарчуку  с припадками от случая к случаю, кто-то или что-то привиделось. Ну а когда погибло столько девушек, так и вовсе стало не до  таких выездов, а отправлять было некого – все были нужны тут, защищать то, что еще можно было. Люди, все же, не очень понимали его политику, и уничтожали все, в порыве гнева. Ему и самому скоро голову раскроят, не ровен час. Александр своей интуиции доверял безоговорочно, но и бежать от толпы, хвост поджав, не собирался.
А волнения, тем временем, действительно нарастали.  Столичный следователь, Гуро, погиб на пожаре, писарчук как с цепи сорвался, благо что в припадках теперь почти не бился, но народу не нравилось. Еще бы. Бинх и сам был не рад. Все пытался отрядить к болезному Тесака, которого  местные любили, преследуя сразу две цели – и от назойливого беспокойства избавиться и показать дремучим местным что если уж Тесак с припадочным дружбу водит и не боится, то и им трястись неча.
Конь под Александром заволновался, теперь приходилось прилагать усилия, чтобы животное слушалось, а ничего хорошего это не означало. Бинх выхватил из-за пояса пистоль, скорее машинально, и прислушался, позволяя животному встать, все одно  упрямец не желал двигаться дальше. Но вечера на хуторе близ Диканьки это вам не освещенные фонарями улицы столицы, тут  едва ли чего можно было хорошо рассмотреть дальше собственной вытянутой с факелом руки. Александр замер, пытаясь понять, что так напрягло привыкшего ко всякому, жеребца.
- Ну, чего ты? Чего?,- Бинх и коня пытался успокоить, и делать вид, что совершенно ничего его самого не настораживает. Получалось, откровенно, так себе.
- Очень не рекомендую играть в прятки. Пуля не достанет, так саблей дотянусь. Себе дороже будет.
Предупрежден, как говорится, пеняй на себя, тебя предупредили.
Худосочный юноша выскочил, как черт из табакерки, и Александр, к своему облегчению признал местного задиристого мальчишку, чей родитель  исправно поставлял Бинху продукты, да починкой пистоля промышлял по надобности. Детей, как водится, было много, а вот контроля да воспитания кот наплакал, так что бегал его средненький, босыми ногами грязь меся, и горя не знал.
- Поди прочь, увижу еще раз ночью, высеку, и батька твой мне спасибо скажет, - грубо прогнал его Александр. В то, что его приказа ослушаются он не верил, да и пора было возвращаться.
Мысли его, однако, вернулись к припадочному и его спутнику, Гуро.