Внешность... если коротко — неудобная.

Слишком хрупкий, чтобы выглядеть угрожающе.
Слишком острый, чтобы выглядеть мило.
Вечно между «он» и «что это вообще такое».

Волосы светлые, почти белые — не от природы, конечно. Природа пыталась на мне отыграться, но у нее не вышло. Стригусь коротко, потому что длинные волосы требуют заботы, а я предпочитаю иллюзию, что мне плевать. Иногда оставляю локон-другой — это нужно, чтобы было за что зацепиться взглядом.

Лицо — острое. Такое, которое хорошо ловит свет и плохо — сочувствие. Если я молчу, кажется, что я что-то задумал. Если говорю — что издеваюсь. В целом, впечатление верное в любом случае.

Глаза подчеркиваю щедро. Не из любви к красоте, а из уважения к зрителю — людям нужно объяснять, куда смотреть. Чем заметнее макияж, тем меньше вопросов. Ресницы длинные — удобно: можно моргать медленно и выглядеть умным.

Фигура... Хм...Из тех, на которые сначала пялятся, а потом объясняют себе, что это «из эстетических соображений». Спойлер: нет.

Одеваюсь так, чтобы было понятно:
— да, это намеренно
— нет, это не для вас
— да, вы все равно будете смотреть

Корсеты, перья, прозрачные ткани, перчатки, каблуки — не потому что «женственно», а потому что эффектно. Мужское и женское на мне работают одинаково плохо, поэтому я использую оба варианта сразу.

В форме сороки, кстати, проще. Черно-белая палитра, острые линии, никаких вопросов. Очень рекомендую.
биография:
Что ж. Я родился. Ошибка не примечательная, но распространенная.

Отца не было — классика жанра, не будем тратить на него символы. Мать присутствовала до пяти лет, а потом скололась так уверенно, будто сделала это намеренно. Дальше меня передали бабке с дедом — видимо, как напоминание о грехах молодости. Но они тоже продержались недолго. Сердечный приступ, второй сердечный приступ, занавес. А жаль. Их маленькое ранчо было довольно милым. Я почти начал думать, что это и есть стабильность. Но сердца у них оказались слабее моего оптимизма.

Потом меня усыновили.

Две социально активные лесбиянки с острым дефицитом контента для своей аудитории. Я оказался удачным вложением: сирота, трагедия, перспективы. Отлично заходил в ленту. Мое детство оформляли как кейс — «свобода самовыражения», «поддержка идентичности», «живой пример». Я был не сыном, я был проектом. Проект, между прочим, показал хороший рост охватов. Так появилась Вивьен.

Имя сменилось легко. Пол — не сразу, тут было над чем поработать. Когда я сомневался, мне объясняли, что сомнения — это просто внутренний патриархат. Я верил. Детям вообще удобно верить, когда за это хвалят.

В школе со мной не связывались. Не потому что уважали, а потому что боялись последствий. Соцсети кусаются. Я путался в ролях, туалетах и собственных ощущениях, но это считалось «путем». Почти самурайским. Правда мой путь почему-то всегда снимался на камеру.

К подростковому возрасту у меня появился уже свой канал. Потом команда. Потом сценарии. Я говорил ровно то, что от меня ждали, с нужной интонацией и правильной паузой для комментариев. Где заканчиваюсь я и начинается образ — вопрос риторический. Главное, алгоритмы довольны.

Параллельно — актерка, танцы, сцена и диеты. Куда же без диет и личного фитнес-тренера. Тело оказалось полезным инструментом: гибкое, эффектное, универсальное. Его хотели видеть, обсуждать, присваивать. Я не возражал. Когда тебя долго используют, ты либо сопротивляешься, либо начинаешь брать за это деньги.

После школы мне предложили колледж. Я предложил себе Вегас.

Сцена, бурлеск, красивые тела, аплодисменты, блестки. Там хотя бы никто не делал вид, что спасает меня. Там честно хотели зрелища — и я его давал. Мое тело снова оказалось полезным. Оно вообще часто выручает, когда голова не справляется.

А потом появился человек, который сказал, что я — волшебник.

Звучит как бред, я знаю. Я тоже так сказал. Но он слишком много знал. Про меня, про мои сны, про то, что я чувствую, когда перестают действовать таблетки. Он оказался убедительным настолько, что я согласился бросить все и уехать в место без интернета, сцены и аудитории.

Почему?
Версии зависят от настроения

Возможно я устал быть чужим проектом и захотел узнать — осталось ли под этой мишурой еще хоть что-то?

Спойлер: проверяю.

И на десертик — разговор с психиатром

Стандартный кабинет, где люди внезапно решают «разобраться в себе». Вивиан сел боком, закинул ногу на ногу и первым делом проверил, не отражается ли он в глянцевой дверце шкафа.

— Как ты себя чувствуешь?

— Как всегда, — ответил Вивиан — На троечку. С потенциалом.

— Что это значит?

— Значит, если мне повезет, я не устрою сцену. Если не повезет — устрою красиво.

Психиатр сделал пометку.

— Ты принимаешь препараты, которые мы обсуждали?

— Я принимаю решения, — сказал Вивиан, — Иногда с таблетками, иногда без. Таблетки, кстати, надежнее.

— Ты пропускал приемы?

— Я вообще много чего пропускал в жизни. Детство, например. И что?

— Вивиан.

— Ммм?

— Ты уходишь от ответа.

— Конечно. Должна же быть цель моего лечения.

Пауза.

— Ты понимаешь, что лекарства — это не решение?

— Конечно. Решение — это правильный свет и удачный ракурс.

— Ты не боишься зависимости?

Вивиан усмехнулся.

— Док, я зависим от внимания. Таблетки хотя бы не обещают мне вечной любви.

Психиатр поднял взгляд.

— Ты говоришь о себе с явным пренебрежением.

— Потому что это экономит время, — пожал плечами Вивиан, — Если я сам себя не обесценю, это сделают в комментариях. Я просто работаю на опережение.

— Ты когда-нибудь задавался вопросом, кто ты без всего этого?

— Конечно, — ответил он мгновенно, — Никто.

Пауза.

— Очень удобно, кстати. Никаких ожиданий.

— Тогда зачем ты вообще пришел ко мне?

Вивиан задумался — демонстративно, театрально.

— Потому что мне сказали, что у вас выписывают бумажки, — сказал он наконец, — А с бумажками жизнь как-то спокойнее.

— Я не про рецепты.

— Жаль. Тогда даже не знаю. Может, мне просто нравится мебель.

Психиатр закрыл папку.

— Тебе предложили уехать, — сказал он, — В место без интернета. Без сцены. Без препаратов.

— Звучит как ретрит для людей, которые уже все проебали.

— И все же ты думаешь согласиться.

Вивиан пожал плечами.

— Почему бы и нет? Если карьера сдохнет — скажу, что так было задумано. Очень концептуально.

— А если станет хуже?

Он улыбнулся.

— Тогда, по крайней мере, это будет мой провал.

характер:
Характер сложный. Не в романтическом смысле, а в бытовом — со мной неудобно.

Я быстро думаю, еще быстрее говорю и почти никогда не говорю то, что от меня хотят услышать.

Не доверяю людям, которые уверены в себе, и себе — когда вдруг становлюсь таким же. Склонен к обесцениванию: чужого — из спорта, своего — из профилактики. Если я смеюсь над чем-то первым, это перестает иметь надо мной власть. Рабочая схема, кстати, рекомендую.

Привычки:
— Проверять отражения. Даже там, где их быть не должно
— Говорить быстрее, чем думаю, чтобы никто не понял, что я думаю медленно
— Улыбаться в неподходящие моменты. Людей это нервирует, а мне нравится, когда люди нервничают
— Коллекционировать мелкие, бесполезные вещи. Не спрашивайте зачем.
— Работать на износ, потому что в состоянии покоя я начинаю задавать себе вопросы
— И таблетки по расписанию

Кофе — слишком много. Сон — как повезет.
Люблю порядок в чужих делах и хаос в своих.

Про голову:
С ней все сложно, но функционально.

Мы с ней договорились так: она не сбоит публично, а я не требую от нее ясности. Иногда нарушаем условия — тогда подключаются таблетки, юмор или все сразу.

Психическое состояние:
Диагнозов хватает, но они плохо смотрятся в тексте, так что ограничимся симптомами:
— тревожность
— скачки настроения
— проблемы с идентичностью (спасибо, я в курсе)
— зависимость от внешней реакции

Вещества:
Я называю это «техническим обслуживанием»
Стимуляторы — чтобы выходить в мир и выглядеть заинтересованным
Седативные — чтобы мир перестал входить в меня
И алкоголь, когда нужно быстро упростить картину.
Нет, я не считаю это проблемой. Проблемой я считаю трезвость без цели.

Зависимость?
Скорее партнерство. Пока что взаимовыгодное.

Страхи:
Боюсь остаться без роли. Не без смысла — это абстракция, я не настолько романтичен.
Боюсь тишины, потому что в ней слышно, как я думаю.
Боюсь, что если снять все это разом — образ, грим, слова, — под ними окажется кто-то очень обычный

И да, я боюсь стать «успешным примером». Это звучит хуже любого диагноза

Отношение к людям:
Людей я считываю быстро. Иногда неправильно — потому что ошибаться иногда выгодно.
Привязываюсь редко, отвыкаю быстро.
Не люблю жалость, терплю восхищение, использую интерес.

Если я вам понравился — это временно.
Если не понравился — все идет по плану.

Всегда мечтал завести кошку.

Не в смысле ответственности за маленький комок шерсти, а в смысле стабильную форму привязанности, которая не задает лишних вопросов и периодически смотрит на тебя так, будто ты идиот.

В детстве у меня был мистер Кальвино. Имя я выбрал сам, разумеется. Он был черный, надменный и умел сидеть спиной ко всем, демонстративно отвернув морду, когда взрослые начинали говорить "важные" вещи. Еще он иногда делал вид, что падает в обморок, если его пытались взять на руки без разрешения. Мне это особенно в нем нравилось. Но мамы кота не любили. И дело было вовсе не в шерсти или изувеченной мебели — эти потери они переживали стоически. Кальвино не взлюбили за то, что заплетать ему косички и наряжать в бантики, мне нравилось больше, чем наряжаться самому. Кот исчез внезапно. Официальная версия была бытовой и скучной. Неофициальная мне нравится больше: он просто понял, что здесь нечего делать, и ушел раньше меня. Иногда я думаю, что он был самым здравомыслящим существом в том доме.

В Вегасе я снова завел кошку - привычная реакция организма на токсичное окружение. Она была белая, наглая и спала только на той одежде, которую стоило носить. Все остальное она игнорировала с холодной профессиональной беспощадностью. В какой-то момент я начал ориентироваться на нее больше, чем на собственный вкус — и, надо признать, не прогадал. Это была не кошка, это был мой самый беспристрастный стилист.

Но проблема была не в кошке. Проблема, как это у меня принято, была в мужчине. Мой парень оказался клиническим психопатом. Он считал, что если не держать меня на коротком поводке, с другими я стану доступным не выборочно, а системно. В целом он был прав. Но еще он запек Герцогиню в духовке...

Я ушел раньше, чем запах выветрился. И с тех пор научился отличать заботу от контроля. Иногда с первого взгляда. Иногда — по запаху.

Хотя, если честно, мне просто всегда везло на долбоебов.

В академии кошек держать нельзя. Этот пункт правил я прочитал особенно внимательно. И разумеется, меня это не остановило. Пару раз я протаскивал котят в общагу под курткой, один раз в сумке, один раз вообще без маскировки. Экспериментировал с формами контрабанды, так сказать. План мне всегда казался безупречным. Кто будет приглядываться к еще одному животному в этом зоопарке? В крыле фамильяров были? Там такой шум, будто обезьянам выдали дипломы и разрешили самовыражаться круглосуточно. На этом фоне кот выглядел не нарушением порядка, а его самым убедительным объяснением.

Но и тут, как выяснилось, все сложно.

И тогда я подумал. Раз ректор против моих кошек, заведу Фарида. Он как раз вчера так удачно завелся.

Фарид — местный новенький. И разумеется, это целая драма.

Представьте: королева возвращается после временной ссылки. Все на своих местах - взгляды восторженные, трон еще теплый, поклонники распределены по периметру. И вдруг в зал входит кто-то еще. Красивый. Молодой. И слишком заметный.

Белоснежка, если угодно. Только с прессом, южной кровью и аудиторией в интернете.
Хочется спросить, кто его вообще впустил.

Он... он красив в необъяснимом смысле. Не в формате «правильные черты» или «хорошие гены». Он красив как явление. И хуже всего то, что мир с этим уже согласился, и даже не спросил моего разрешения. Представляете.

Разумеется, я решил с ним подружиться.
Не потому, что фея-крестная.
А потому что я блять ее злобная сестра-близнец. Та самая, которая расплывается елеем, незаметно гадит и внимательно следит, чтобы сказка развивалась… в нужном направлении.

Неплохая преамбула для нашей дружбы.

Примерно так мы и дошли до истории с пирсингом.

Фариша подумывал проткнуть себя иглой. Об этом он рассказывал с тем выражением лица, какое бывает у людей, которые уже все для себя решили, но все еще ждут, что их отговорят.

Разумеется, я одобрил.

К тому же к дополнительным отверстиям я отношусь с особым трепетом - всегда считал дурным тоном безоговорочно следовать всем замыслам природы.

В общем, мы сошлись и сегодня идем прокалываться вместе.

Ну а пока я полулежа, полусидя устроился на каменном постаменте у старого корпуса и просто жду. Когда-то здесь, кажется, ставили статуи людей, которых хотели помнить. Сейчас он выполняет более важную функцию: служит огранкой для меня.

Я поясню.

На мне сейчас платье... как бы это сказать... такие не покупают. Такие выслеживают.

Оно всплывает раз в несколько лет, как мифический единорог, с идеальной посадкой и дурной репутацией. Архивный Mugler, конечно же. Со своей историей, которую пересказывают шепотом и всегда с завистью.

Это платье переходило из рук в руки, как городская легенда, и каждый раз кто-то решал, что ему оно нужнее, чем мне. Ошибка. Я нашел его через третьи лица, четвертые намеки и один очень личный разговор, после которого можно смело заявлять: сделка была некрасивой, слегка унизительной и очень дорогой — то есть идеальной. И теперь это платье на мне.

Сидит так, словно знало, к кому идет, и терпело всех предыдущих владельцев исключительно из веры в лучшее. Я не спрашиваю, что оно видело до меня. И оно, к счастью, тоже.

В руке телефон. Большой палец скользит по экрану.

«Чатсучат». Священное место, где девочки решают, кого мы берем в клуб, а кого оставляем под дверью. Сейчас в чате шумно.

Фарид там проходит по категории «потенциально опасен, но эстетически оправдан». Идет голосование. Кто-то пишет, что он милый. Кто-то кидает скрин его профиля и беспокоится за стабильность всей системы.

Я фыркаю и пишу: «Если один профиль способен расшатать систему, проблема не в профиле. Проблема в том, что система давно не трахалась…»

Откладываю телефон и думаю. А кого я, собственно, сейчас подъебнул. Хм...

Впрочем. Я редко промахиваюсь. Просто иногда удар получается шире, чем ожидалось.

Снова  устраиваюсь поудобнее. Скучаю. Фарид должен появиться с минуты на минуту, а моя задача до тех пор не сойти с ума в ожидании.

Мы собираемся выбраться в город.
Из этой милой, ухоженной тюрьмы с расписанием, правилами и попытками воспитать во мне достойную личность.

Снова смотрю в телефон. Дискуссия не унимается. Печатаю быстро:
«Берем. Можно даже без очереди».
Отправляю. Блокирую чат. Пусть переваривают.