— Долго же вы ехали, — говорит тогда Джин, садясь за столик к двум незнакомцам и крутя в руках увесистый даже на вид портсигар. — Вам нужно взять севернее, до самой Заводи, и двигаться на рассвет.
Здесь, в забегаловке чуть в стороне от трассы, не бывает чужаков. Как и в каждой подобной, над дверью которой высечены знаки; таких раскидано по стране не мало, но и не много. В самый раз, чтобы перевести дух или спросить совета.
Джин еще не знает, что одного зовут Уэс, а другого Ведж, но она знает, что валеты на картах улыбаются ей их лицами каждый раз, когда она открывает потертый портсигар и садится перед зеркалом, или окном, или водой.
Она спрашивает, что ждёт ее — и карты прокладывают маршрут, и маршрут приводит ее сюда, в забегаловку без вывески и названия.
Иногда она спрашивает — почему? Но тогда карты молчат, только кривится выпавший Джокер, и Джин прячет их обратно.
Ведь тогда, в шестнадцать, она хотела знать, куда ей идти, а не зачем.
Она еще не знает их имен, но кладет портсигар на стол и протягивает руку — тонкую, с тонкими же железными кольцами на пальцах, всего семь — три ржавых, одно едва тронутое рыжиной, три чистеньких, словно только-только полировали.
— Я Джин, — продолжает она, — и вам лучше взять меня с собой. Так сказали карты.

Когда три года спустя седьмое кольцо ржавеет наполовину, они третий день сидят в каком-то мотеле, в люксе. От люкса здесь, конечно, только название — но на троечку потянет: всяко комфортнее, чем то, что здесь называется стандартом и от стандарта плюс отличается лишь отсутствием чайника. Здесь же есть чайник, пачка чайных пакетиков вперемешку с растворимым кофе, горячая вода со стабильным напором.
Здесь даже есть джакузи, хотя лучше бы поставили нормальную ванну и сделали ремонт, и менеджер приносит им шампанское в ведре со льдом. Подтаявшим, но еще бы не подтаял с таким кондеем.
На улице весна, удивительно теплая на этот раз.
До августа остается меньше полугода.
Джин валяется на кровати, подперев щеку рукой, трет пяткой щиколотку и выкладывает карты — одну за одной, одну за одной, в привычном порядке.
— Возможно, мы уже добили последнего упыря и их просто не осталось, — тянет она и отрывает взгляд от карт. Те кажутся пьяными: словно пытаются что-то сказать, но складывают буквы не в том порядке и они не превращаются в слова, не обретают смысл. — Бессмыслица какая-то. Так спокойно, что даже жутко.
Матрас проминается и карты скатываются по покрывалу, когда Джин садится, устав лежать, смотрит на дверь в ванную, за которой скрывается Ведж, на Уэса, на окно.
— Может, пиццу закажем, а?
С окна снова переводит взгляд на Уэса, на дверь, на карты и съехавшую колоду — и дергается назад, всем телом, так, что круглое карманное зеркальце в металлической оправе соскальзывает на пол и бьется.
Карты словно пьяные, не могу трех слов связать — но Джокер скалится его лицом, а тень от угловатого абажура ломается собачьими силуэтами.
…Наваждение спадает так же быстро, как заволакивает разум, и Джин переводит дыхание, трет переносицу.
— Или тако, — продолжает она, словно ничего не случилось, хотя внутри все сжалось так сильно, что ее мутит. — Тако тоже хорошо, что скажете?