отзвучала сирена, и луна все печальней
потянуло с востока дорассветным туманом
лай собак замирает на окраине дальней
и весь мир исчезает, потонув в безымянном

♬ sibylle baier — i lost something in the hills

он бредёт по луговым травам, и на истрёпанную в лохмотья штанину вползает корявый бурьян. погружённое в дремоту озеро карпов стягивают паутиной нити речных жемчугов, укутывают пуховой накидкой. изломы топяных берегов насквозь копьями протыкают коряги, и на мили вглубь простираются дворцы-под-водой, сложенные обглоданными кирпичами обломков хребтов, искрошенных черепов, берцовых костей, иссохших когтей рёбер. по ним острозубые мерроу выгрызают огам, проклиная чуждые земли, куда завозит их прапрадед, лорд бёрк, изловив диковинных существ в леднике лин, у тисовой рощи.

на лето их, неразлучных, навечно повязанных братьев отсылают из города прочь, коротать длинные ночи в дышащем на ладан поместье. ламорак тянет гарета за рукав — не спи, бежим на болота, тонуть в ковре из лиловых кипрей, овечьих клоков валерианы, банками ловить огоньков, гримлоу, лягушек, русалок (когда повезёт). в человеческий рост пробивается в красной почве пурпур корневищ дремликов, призрачным гулом шумят колокольчики на ветру. гарет и ламорак сладко зевают в овсе, кузина элеанор листает дурацкую книжку о привычках охоты норманнских конунгов, и как потом англосаксы спустили гончих на них. эта земля принадлежит им, бёркам; когда гарет вырастет, угодья лесов и сгоревший западный флигель по праву станут зваться его. а пока они ждут приезда сопливого гринграсса к четвергу и под руки подведут мальчишку к золотящимся в солнце полям, подобьют на слабо. гринграссса трансгрессируют в лондон в срочном порядке, с ринитом, язвами, слепотой — вот же дурак, кто ж станет жрать на спор лютики. гринграсс многое себе позволяет — глазеет на элли, разинув рот, того и гляди залетят мухи, и гарет знает уже тогда: своим он делиться не станет.

у сросшихся в узловатый посох граба с дубовой корой младший (отныне единственный) бёрк выстукивает папиросу. версты на четыре от него несёт игорным столом, огневиски, толпящимися у рулеток продажными актрисульками, проигрышами в швах, гоблинскими кабинетами ростовщиков, долгами. костюм помят и оборван, пепел щекочет губу; гарет, прислонившись к столбу, стоит у заросших тропинок на месте артерий дорог, прорытых легионами романи. здесь они с ламораком играют в каштаны, спотыкаясь об известняк некропольских ям, элли недовольно топорщит губу — всё мёртвое и живое её сторонится, её любят только камень, железо и зеркала. щурясь неласковым лучам предрассветного солнца (окрашены брюквой и остролистом), он вглядывается в скошенный горизонт, различая осоку и солерос. эти петляющие следы уводят его память к забытым местам,

где —

в солончаке они с ламораком закапывают ожерелья оленьих зубов и проклятые медяки норманнов;
под створками голубятни, переделанной в соколиный двор, делят дочь гувернантки ночь напролёт;
об черепицу лебежатника оттачивают конфринго, жгут хвощ, очищают от тьмы души;
к двум поворотам налево, в ажурных кедровых тенях, он впервые раздевает кузину (ставит брата в известность: не принуждай меня прибегать к средствам, нашего положения недостойным, и не смотри на неё так — я её выбрал, и думать не смей; ламорак намёк понимает);
украшают хилый боярышник, раскинутый над врытым в торф отсыревшим колодцем, повязывают клути треугольным узлом;

только теперь ленты гниющего льна застревают в слюнявых клыках чёрных собак, и к плакучим ветвям подвешен язык старшего брата. какой восторг, примета на счастье. в горле клокочет кровь, хрип рвётся наружу воем, пальцы нащупывают спасательный круг — впившись зубами в пробку, гарет чувствует долгожданное жжение. ещё не отпели плач жаворонки, а он начал пить (не прекращал). фамильная фляжка, заложенная в лютном ломбарде, не чета дешёвой подделке, украденной в гостях у друзей — когда-то гарет презирал и воров, и пьяниц, и игроков неистовее, нежели магглов.

но разве его в том вина?

свет луны разольется по кладбищенским ивам
вспыхнет мох под луною на старинном соборе
заблестят ее слезы в роднике торопливом
и земля опустеет, и останется море

элли поймёт — должна понять — он заставит её, пропустит локоны через пальцы, возьмёт за шкирман, как шкодливую кошку, протащит сквозь холл и уткнёт прелестным носиком в гроб, где их брат спит, осквернённый наукой танатоса — его гримировали неделю и три дня, чтобы она не упала в обморок при виде вечной светлой любви (но в женихи ей достался другой, и он не позволит так поступить с их горячими клятвами; или кузина будто запамятовала, что обязана ему, гарету, всем?).

нет, нет, нет, гарет бьёт себя по щекам, никогда, никогда он не причинит элли боль, не нависнет над ней угрозою — это всё алкоголь, забытье, он всего-то пытается заглушить горе тому, чему названия нет. ей ли не знать, богине их леса, властвующей над всеми тремя землями, его луноликой диане: под авентинским холмом они умащат ламорака миррой и нардом, окурят серой, осветят факелом ему путь к рекам подземным и хладным. но она должна ведь понять и узреть, что принимает в их доме отребье, душегубов, убийц.

терновая палочка давно не лежит в крепкой руке — от тремора гарет не оправляется. его дорога лежит только к ней, его больше нигде не примут, у него не осталось друзей — он или должен им, или устроил в их покоях погром (чаще — всё вместе). розье увиливает плутом и непринуждённо пытается вывести из покерной: мой дорогой друг, мы разделяем твою скорбь по ламораку, но когда ты в последний раз ел, а когда — спал? наследник, пускай по рангу второй, кутила, транжира и потаскун, душа компании и всеобщий любимчик, захлёбывается у отражений витрин гарет, он воспалён и глазами, и сердцем. на него смотрит не носитель фамилии двадцати восьми, а пройдоха и жулик. сущая чернь.

и всё же, он верит, ещё есть надежда.

они с элли остаются вдвоём, на друг друга обречены и друг другу обещаны, и если эта паскуда, прогнившая тварь наложила обливиэйт — гарету нет до того дела, он докопается до недр могил, разроет чернозём в памяти элли, о мерроу у края озёр, августе на троих и кровной их связи; эта блядина с нежной улыбкой затасканной куклы не отнимет у него элли, никто её не отнимет.

(она и так забрала уже всё). 

элли поймёт — он просто был зол, не рассчитал силу, он бы не ударил её, она ведь назло стала давить на мозоль, ковырять незажившие раны, это не повторится, не произойдёт, он увезёт её далеко-далеко, в штаты, австралию, монтсеррат, подальше от этой отравы. сегодня все бегут из страны, он принял решение, кольцо — тому доказательство, от таких клятв так просто не открестись.

лишь бы она впустила его на порог (вспомнила, это он здесь хозяин).

домовики глядят на него, словно он гость и ему тут не рады. покачнувшись, гарет цепляется за косяк дубовой двери и нетвёрдой походкой направляется к знакомым дверям, в гостиную маков.

— я прошу господина простить бедного шусселя, — домовик отвешивает поклон за поклоном, и поначалу гарет даже не замечает его. чего требуется назойливой букашке? — госпожа элеанор никого сегодня не принимает.

рот у гарета рвётся. выродки, они смеют перечить ему, останавливать как дворовую псину — ничего, порядки он наведёт. элли без него совсем не справляется. 

— меня она примет. или ты забылся? это мой дом.

шуссель продолжает биться лбом о выложенный буком мозаичный пол — как хохотал ламорак, выдумав ему новое имя; вечная забава детей.

— я передам госпоже элеанор волю доброго господина. не будет ли господин так любезен, что окажет шусселю честь и выдаст визитную карточку?

всё как в дурном сне. гарет молча протягивает заляпанную смородиновым ромом визитку. да что она о себе возомнила? это же шутка, она не всерьёз, она не посмеет разорвать их помолвку. вдох-выдох, он обязан удержать себя в тисках, элли обижена и напугана, растеряна и запуталась. конечно, она не может легко впустить его в их общую спальню, ей нужно несколько дней, гарет поймёт, он всегда её понимает. он подождёт, он стерпит унижение, которому она столь вероломно его подвергает.

брак никогда не начинается гладко, к тому же, они ведь семья. он меряет коридор, сбиваясь в очередной раз со счёта, и, заслышав шаги, наконец, вспоминает, каково улыбаться.

— элли, в самом деле, ну что за спектакль. прекращай дуться, ты ведь...

но вместо поволоки тёмных ресниц и посеребрённого взгляда, по лестнице размашистым шагом спускается тварь. снова костюм, косит под мужчину, а всё, на что хватает алекто — по-поросячьи визжать, лёжа под ним. луч, пробившийся через витраж, оставляет мазок по её скуле. кровь, она вся ею покрыта, это она, она, она виновата во всём. это она — причина каждого из его страданий (и ей за них отвечать).

— будьте добры, мисс кэрроу, — губы гарета немеют от яда, когда он ворочает язык, предоставляя ей честь быть названной не простой потаскухой, а по имени, — позовите мою невесту. я пришёл к ней.

с каким удовольствием он понаблюдает, как она сгниёт вместе со своим выблядком-братцем. время всему придёт, он взвалит на плечи заботу.