Ты думала, что самое страшное — это монстры Изнанки. Оказалось, страшнее может быть тишина в школьной столовой, когда проходишь с подносом мимо столиков, и все головы поворачиваются вслед, а взгляды скользят по тебе, как по пустому месту. Гул голосов обходит тебя стороной, образуя пузырь вакуума, в котором слышно лишь стук собственного сердца. И даже он кажется слишком громким и неровным, чудаческим.
Ты тренируешься, как тренировалась когда-то выставлять фигурки по белому столу без прикосновений. Смотришь в зеркало, растягивая губы в эту странную, колючую вещь — улыбку. Как заведенная повторяешь фразы из фильмов и они начинают звучать в твоей голове словно заклинания:
«Привет, как дела?»
«Круто»
«Вау»Ты хочешь стать гладкой и круглой, — отшлифованной, — как все калифорнийские гальки на пляже, перестав быть самым острым осколком с неровными краями, о который все режутся до крови.
Майк, Уилл, Лукас… Их имена теперь звучат как пароль от другой жизни, который здесь некому прочесть. Когда ты произносишь их вслух в новой компании, разговор обрывается как по щелчку невидимых пальцев.
За этим всегда следует короткий, язвительный смешок без попытки замаскировать его чем-то светским:
«Твои друзья? Мило. Они такие же, ну, знаешь…
с п е ц и ф и ч н ы е ?»
Слово «фрики» здесь не говорят, его вгоняют выразительным взглядом под кожу.И тогда ты начинаешь отдаляться. Не сразу, но упрямо обрываешь старые связи, откладываешь звонок домой, потому что «занята»; отмахиваешься от их волнений о новом видении Уилла так, словно это и вовсе перестает иметь значение.
Твой солнечный и плоский новый мир глянцевый, как открытка, не имеет слоев для теней, не имеет лакун, где можно спрятать старую боль. Здесь даже боль совсем иная — она тихая и бескровная. В том, как опадают твои плечи, когда ты проходишь мимо группы смеющихся одноклассников во время перемены, а смех их не глохнет, нет, напротив, становится чуть громче и чуточку натужнее — специально для тебя.
Уилл тонет в собственной битве, и не видит, как твое лицо начинает неуловимо меняться. Как ты пытаешь красить глаза украдкой купленной тушью, закусив губу до крови, с непривычки перепачкав все веки. Как натягиваешь на себя яркие, как конфетные обертки, вещи, которые жмут под мышками и раздражают кожу.
Это новый костюм — костюм нормальной девочки. Его швы впиваются в плоть, но ты думаешь, что это и есть рост, боль преображения.
А потом появляется Энджи (или Стейси, или Бриттани — имя не важно). Девочка с солнцем в волосах и холодом в глазах. Она движется по школе как королева, улыбается парням, а к тебе подходит, как делают милость, подавая нищенке кусок хлеба.
«Ты же та новенькая, да? Поня-атно»
Это снова похоже на эксперимент, но тебе не привыкать, верно? Ты становишься диковинкой для веселой стайки. Тебя учат смеяться в нужных местах и врать про свои выходные, брезгливо морща нос. Тебе дарят розоватый блеск для губ — липкий и просто отвратительный на вкус, он пахнет химозной клубникой, — со словами «тебе нужнее».
И ты благодарна. Потому что быть объектом насмешливой жалости лучше, чем быть невидимкой.
Лучше, чем быть одной.Теперь по вечерам из зеркала на тебя смотрит чужое лицо. И где-то глубоко, под нарощенным слоем «нормальности», шевелится что-то прежнее, дикое и яростное; что-то первородное на грани человека и зверя; что-то, что может разбить зеркало одним взглядом.
Но ты старательно прикрываешь фальшивыми блестками стальной сердечник, заталкивая все ненужное [ н е у м е с т н о е ] обратно в темноту, из которой когда-то с таким трудом спаслась. Потому что теперь ты боишься совсем не Векны с его ордой демо-подставь-что-угодно, а того, что про тебя снова скажут «weirdo».
И этот страх оказывается сильнее всех монстров на свете.
у нас есть сюжет побобше и сюжет помебше: куда сама сядешь, куда мать... а, ой.
вообще мы планировали, что ветка Оди будет на усмотрение Оди (с) но... хотелось бы немного нагнать подростковой драмы и устроить маленькую гражданскую войну в рядах повстанцев, чтобы ослабить их с флангов.
искренне хочется показать, как Одиннадцать из звероватого антисоциального ребенка, через острый кризис, превращается в сложного подростка. переживает все стадии взросления, пусть и чуть запоздало, и пытается вписаться в новый коллектив, осознав вдруг, что Хоукинс — это не весь мир, и существует еще сотни других жизней, о которых она никогда не слышала.
о себе на правах рекламы: мы каст, который не умеет соблюдать правила, если это не правила оформления сюжетных тем. нам плевать, как ты будешь писать и чем, главное, пиши так, чтобы марихуанна эдди больше никому из нас не понадобилась. текст как головоломка, как ребус — это мы любим, это мы жрем. что-то за рамками? тоже. подстроимся и подхватим. эстетика, музыка, мемы, вафли — надеюсь, ты любишь вафли? — и творожно-грушевый торт. для верности, конечно, с порога обменяемся постами, вдруг ты овен, а мы все поголовно рыбы, да?
у нас есть чат в тг, где мы обмениваемся самыми всратыми на планете эдитами и обсуждаем сюжет. очень желательно, чтобы ты к нам присоединилась, но могу побыть и совой на полставки. мы
токсичные мразивзрослые, саркастичные ублюдки, но с нами весело. а еще — я классный остеопат.изменения в каноне, о которых стыдно молчать1959 год: генри крил переезжает в хоукинс. это точка а.
6 ноября 1983 года: уилл байерс исчезает (его затягивает в изнанку векна). это точка б.
уилл скитается по изнанке и через нестабильную "временную складку" или портал, созданную силой векны, попадает в 1959 год. поскольку изнанка — отражение реального мира, искаженное и застывшее в момент создания (1983), логично предположить, что само пространство существует вне линейного времени. сила векны, связанная с его прошлым, могла стать "маяком", который привлек и "заякорил" уилла именно в этот год.
для уилла это будет выглядеть как бегство из мрачного, опасного места (изнанки 1983) в странную, но знакомую версию хоукинса (1959). он не сразу поймет, что попал в прошлое.
когда уилл находит портал обратно, он выходит ровно в тот момент, из которого исчез — 6 ноября 1983 года. для его времени прошли считанные секунды или минуты. вся его жизнь в 1959 году становится "воспоминанием в подвешенном состоянии", которое он сначала может счесть галлюцинацией от шока.
после возвращения его находит Джонатан, затем вся история 1 сезона про его спасение из изнанки происходит, как и была.
1983 (1 сезон): уилл возвращается, считая воспоминания кошмарами от изнанки. векна (генри) цепляется за него, возможно, помня их связь.
1984-1986 (2-3 сезоны): уилл борется с последствиями, не понимая истинной природы своей связи со злом.
1986 (4 сезон): уилл видит лицо векны. происходит катарсис-трагедия. он — единственный человек в мире, который знал генри крила до того, как тот стал векной.
в моменты, когда векна убивает (в 4 сезоне), уилл испытывает приступы невыносимой головной боли, слышит те же часы, видит мимолетные образы жертв. он становится невольным сейсмографом зла.
ах да, крисси, эдди и билли выжили, но последний тусит в изнанке вместе с макс, радостно обнося дом крилов.
пятый сезон мы забыли напрочь, как страшный сон, и тебе советуем сделать то же самое. за сим все, откланиваюсь, мне еще детвору на первого-второго рассчитать.
Сознание Генри разорвано на два потока, и они текут не параллельно, а пронзают друг друга, создавая мучительный диссонанс.
Один поток — здесь и сейчас. Багровые прожилки Изнанки пульсируют в такт стремительным шагам. Пол крошится, истекая ветвистыми трещинами, он — смесь школьного асфальта и лабораторного линолеума. Генри идет сквозь эту кашу, пробирается с усилием и вязнет по щиколотку, а она тянется за подошвами его ботинок черными нитями, не желая отпускать из силков.
Второй поток — прошлое, насильно вызванное на поверхность их столкновением. Оно вгрызается в нервы, заставляет ощущать то, чего нет и, возможно, никогда не было. Но ладони помнят холод железных прутьев, а в горле собирается ком тошноты от запаха больничной еды, смешанного с хлористым ароматом антисептика.
В голове дробится шепот, его собственный, детский, полный унизительной и какой-то животной надежды: «пожалуйста».
Когти врезаются в стальную дверь архива. Железо сминается, как фольга, и пространство за дверью на миг видится ему таким, каким оно было когда-то: стерильный коридор, мерцающий свет, тень, вытянутая вверх, словно резной человечек, но накрепко пригвожденная к полу.
Генри переступает через порог, намеренно скрадывая шаг, словно в темноте архива таится монстр более зловещий, чем он сам. Он подходит к столу, проводит ладонью по кромке. Древесина под пальцами трескается, превращаясь в труху, обнажая под собой сплетение черных, влажных, змеящихся и пульсирующих, словно живые, волокон. Крил испытывает ужас ни с чем не сравнимого узнавания, как знает каждую трещину в потолке старой камеры.
— Уильям.
Все, на что хватает Уилла, это на жалкую детскую попытку спрятаться. Когда-то он был таким же. Ярость вспыхивает ослепительно-белым пламенем, режет виски. Он вонзает когти в край стола и одним движением отправляет его в стену. Дребезжит лампа под зеленым абажуром, падая на пол. Гора бумаг обрушивается следом, взвиваясь бурей из пожелтевших листов.
На полу, прижавшись к стеллажу, сидит мальчик. Лет одиннадцати на вид, в светлой больничной пижаме, слишком просторной для его худого тела. Он смотрит на Генри широко распахнутыми, потемневшими от страха глазами — не в страхе перед монстром, а с ужасом узнавания.
И это он сам.
Иллюзия длится одно сердцебиение, потом образ мерцает и плывет, и на его месте — Уилл, настоящий, дрожащий от ужаса, с глазами, полными слез.
В сознании Генри происходит сдвиг. Два потока сталкиваются лоб в лоб. Ярость на Бреннера, на клетку, на собственное бессилие, которое Байерс заставил заново пережить, сворачивается в груди в тугую пружину, не находя выхода.
Клац-клац. Этот звук Генри ни с чем не спутает. От него виски и задняя сторона шеи моментально покрываются липкой испариной. Клац-клац-клац. Маленький Крил верил, что еще всего одно оглушительное «клац», и он натурально сойдет с ума.
Он опускается на колени перед Уиллом — вновь, как перед божественным алтарем, и улыбается мягкой, понимающей улыбкой. Ему не нужно прилагать усилия, чтобы все внимание Байерса сосредоточилось на его темной фигуре, заполняя собой все пространство комнаты, всю вселенную воспоминаний.
— Вот ты где, Генри.
Голос, который звучит из его уст, — не его. Он низкий, размеренный и до одури проникновенный. Это голос Мартина Бреннера. Папы. Он рвется из глотки в обход стальной воли, как вырывается воздух из проткнутого легкого.
Генри смотрит на Уилла, на этого мальчика, который боится всего — боли, одиночества, самой сути страха, — но упрямо продолжает искать в нем того, другого, с кем когда-то сплетал пальцы.
Уилл ищет Генри. А находит Векну.
И в этом кроется горькая, такая знакомая ирония, что любая ярость по сравнению с ней кажется детской вспышкой гнева.
Он медленно протягивает руку, не замечая, что пальцы дрожат. Кончики их почти соприкасаются с щекой Уилла. Воздух вокруг густеет, становясь вязким как сироп.
— Я везде тебя ищу, — повторяет голос Бреннера его же устами, но теперь в нем слышится иное.
И в этот миг Генри не понимает, кто кого нашел. Он ли загнал Уилла в угол архива? Или Уилл, своим побегом, своей памятью, загнал его обратно в самую глубину кошмара, откуда нет выхода?
Генри в ужасе отдергивает руку, словно коснувшись открытого пламени. Бешено вращая глазами, оглядывается по сторонам. Контуры предметов начинают плавиться, ползти и наседать, изгибаясь куполом, словно низкое летнее небо середины августа, готовое вот-вот опрокинуться на макушку. Крил тянется к Уиллу, но того уже нет, и пальцы хватают воздух.
В черном зеве открытого лаза мелькает подошва кроссовка. Генри рычит, стремительным усилием бросаясь вперед — в погоню за наглым мальчишкой. Как посмел он, использовать его же оружие?! Как посмел собрать худшие воспоминания Генри в кулак и бросить в лицо?!
Лаз узкий, явно не предназначенный для взрослого человека. Генри протискивается внутрь, сипло вздыхая. Плечи скоблят стальные стенки, а руки приходится тесно прижимать к груди, проталкиваясь вперед исключительно волевым усилием. Будь у него больше времени, он бы, конечно, вспомнил, как боится замкнутых пространств, но сейчас все мысли Крила заняты лишь жаждой — догнать, поймать и разорвать на куски того, кто осмелился стать ферзем из пешки за два смелых хода.
Туннель кажется нескончаемым. Оглушительную тишину разбивает лишь надсадное, с хрипами дыхание Крила, и шорох трущейся о стенки одежды. Сколько еще? Куда он ведет? Спустя десяток бесконечных метров дышать становится легче. Генри думает, что лаз становится шире, но на самом деле, меньше становится он.
В лицо бьет порыв осеннего ветра, пахнущего далекими кострами и палыми листьями. Генри застывает, а потом крепко-крепко жмурит глаза.
— Давай же, — шепчет он, — Давай… Это просто иллюзия.
Когда он вновь поднимает ресницы, перед ним расстилается пейзаж старой детской площадки на окраине. Сюда Генри любил убегать, когда они только переехали в Хоукинс, чтобы побыть в одиночестве и вырваться из-под раздражающей опеки матери.
Крил поднимается с колен, выпрямляясь в полный рост. Подносит ладони к лицу — покрытые царапинами пальцы, маленькие, детские ладони, вокруг ногтей — багровая кайма, которую придется долго вычищать грубой щеткой. Он поднимает лицо к закатному солнцу, ловит щекой легкий ветерок. На ресницах прыгают радужные отблески, и если долго смотреть вдаль, в уголках глаз собирается соль.
Генри делает шаг; под каблуком туфли что-то влажно чавкает. Он опускает глаза и брезгливо одергивается: алое и еще совсем свежее, глянцевито поблескивающее пятно на земле с ошметками бурой шерстки и торчащими наружу осколками желтоватых костей.
То, что когда-то было пойманным в силки кроликом.
Крил отступает в сторону и тщательно обтирает подошву о еще по-летнему сочную траву.
Отредактировано aprel (2026-01-20 18:36:34)
- Подпись автора
