Одну зовут Арина, другую — Света. Нет, эту — Света, а эту — Арина. Маша и Ира? Оля? Лена? Бля, да какая разница.

— Кошечки, — мурлычет Ваня, растягивая на лице довольную улыбку. Если он когда и Киса — то вот сейчас, когда так обдолбан, что может склеить хоть училку по физике. О, или нет, по литературе, конечно. О-ольга Васи-ильена. Ростов—Уран—Кассиопея, мечта Дениса и Андрея.

— Как на счёт расслабиться и провести приятный вечер на Луне?

Бормочет ещё что-то пьяное, поигрывая косячком между пальцев — плюс десять процентов к тому, что он сегодня сдохнет в луже блевотины. Живём коротко, но ярко, умираем быстро и грязно, как и положено конченным торчкам. Человечество заслуживает лучших людей, кто-то должен его спасти. Пиф-паф, море большое, всем места хватит. О, кстати, Пашуня!

Справа Марина, слева — ??? В центре Киса и косячок: на, толстенция, затянись, и кстати, не хочешь убить эту крысу Локона? вот через платок, например, бабах — и нет лица, хотя нет, это жёстко, потом ведь ещё, понимаешь, на это смотреть, пока камни привязываешь; так, кошечки, подождите внутри, я приду и вас накажу, фу, Локон им симпатичный.

— Кис, ты это серьёзно? Ну, про пистолеты, — спрашивает Пашуня.

Ваня затягивается, и звёзды осыпаются ему под ноги битыми стеклами.

— Ну конечно, — отвечает он.

Где-то внутри музыка тает цветными пятнами, стекает по стенам, Киса зажимает в углу Марину или Свету, смазанные движения, руки, одежда, тело неприятно горячее, она слизывает белую таблетку у него с языка и отталкивает в ответ на какую-то пошлятину: а если я положу ещё одну на член, повторишь? Киса отплывает в сторону, воздух мягкий и душный, как вата, в голове всё ещё слишком ш у м н о. Он теряет из виду Марину, смазывает лица, музыку, это всё не то, ему нужно другое, нужно больше, сильнее — ему нужна ти-ши-на внутри.

В месиве ртов, глаз, рук Киса различает знакомое лицо — чёткое, серьёзное, в золотых завитках. О, вы посмотрите, кто ещё здесь. Святоша-ментёныш. Кто-то должен объяснить ему, что сидеть с таким хмурым лицом, когда ты щеночек ретривера, идиотски нелепо, но Киса не успевает раскрыть рот, он движется слишком медленно и, наткнувшись на спину щеночка, кладёт ладонь ему на плечо.

— Хэ-энк, — говорит. — Ты куда?

Ладонь медленно соскальзывает. Руки у Хэнка холодные, как и он весь — застывшая глыба молчания. Привет, это Хэнк, сейчас я не могу ответить на ваш звонок, попробуйте повторить позже. Ввалить по морде — единственный способ заставить его проявить хоть какие-то чувства.

— Да подожди ты.

Киса выплывает следом, хотя его не приглашали.

Какой-то он был… красивый что ли. Не в привычном смысле. Пока он не шевелился, то выглядел довольно обычно, даже дурковато немного, будто четырнадцатилетний фанат Джима Морриса, планирующий передознуться в двадцать семь. Красивым это всё становилось в движении, когда он говорил, смотрел, жестикулировал, выражал эмоции, как цельное творение в своей совокупности, и всё вокруг него тоже оживало, красивыми в его руках становились карты, вилки, так что хотелось, чтобы он и тебя тоже взял в эти руки.

Но какую же долбаную херню он нёс.

О какой самооценке, какой вере в себя, что за бессмыслица? Человек не выдёргивает другого из рук у смерти, что сказать ему: детка, знаешь, тебе нужно больше верить в себя. Так смешно, так смешно, прям как в кино Тарковского.

На какую-то секунду Дилану показалось, что сейчас он исправится, скажет что-то нормальное, отчего будет не так хуёво тут сидеть. Эй, Дилан, а я твою тачку починил. Эй, Дилан, я так рад, что ты не сдох. Как ты себя чувствуешь, Дилан? Как твои раны? Что-нибудь.

Но тут он начал извиняться. По кирпичику с дурацкой красивой улыбкой он обесценивал каждое слово, каждое действие, прикосновение, каждую эмоцию, каждое движение жалкой души Дилана, все его чувства, позывы, желания, страхи — всё это, как он сказал, была какая-то «лютая херня и пиздец». Ой, ну подумаешь, к монстрам вышел, под отваром и не такое случается, в прошлом месяце вон Гарри-вонючка себе пузо перочинным ножиком изрезал, мы так хохотали!

Дилан сидел смотрел своими жеребячьими глазами и не мог поверить, что он говорит всё это и никак не заткнётся. Два дня руки тряслись и лихорадило от ужаса, а оно вот, оказывается, что, секрет разгадан — побочка от отварчика, блядь.

Дилан поджал губы, глядя, как Каин с упоением жрёт сосиску. Ты гляди, и даже нигде не застряла.

— Извинения приняты, Каин, — сказал с серьёзным видом и, чтобы на месте не расплакаться, сразу встал.

— Ты тоже меня извини, я просто по жизни такой, каждому встречному лезу в штаны и, чуть что, сразу глотку режу, чтобы привлечь внимание. Захочешь ещё потусить как-нибудь — зови.

Он взял тарелку и пошёл к стойке, чтобы упаковали с собой. Аппетит и в самом деле куда-то пропал.