Йонас жует медленно, ощущая густую соленую вязкость сыра на языке. Вкус жирный и знакомый до тошноты, тот самый, что он ел в детстве, когда Хельга отламывала от общего куска тонкую пластинку и сурово приговаривала: «На, и больше не проси до обеда».

Он давится этим воспоминанием, стараясь не морщиться.

Карта, пришпиленная к столу, ненадолго забирает внимание; удерживающие ее камешки гладкие, плоские, с дырочками — то, что собирают на удачу; Олаф набрал их на берегу. Йонас часами наблюдал, как волны шлифуют такие, превращая острые грани в мягкие ямки. Он даже бывал в порту, обведенном на карте жирным кружком, сбегая туда от пристального внимания Пастыря. Знает и торговый центр — длинное низкое здание, покрытое облупленной терракотовой краской.

— Никого не видел, — отрывисто говорит Йонас, сглатывая вязкую слюну. Это правда. Он не видел людей. Те, что в Лесу, за людей не считаются, они — другие. Шли за ним по пятам, шелестели листвой, дышали в спину холодом, провожая. Будь у них возможность, погребально выли бы, но Йонас запретил.

Олаф ждет продолжения, а Йонас отламывает еще кусок сыра и упрямо тянет время. Рассказать все — значит выдать себя. Но и промолчать — вызвать подозрение. Нужна полуправда, приправленная правдоподобными деталями.

Йонас отвык разговаривать с людьми.

— Я шел вдоль рельсов с запада, свернул где-то около торгового центра, вот тут,  — он делает глоток воздуха и слабо стучит ребром ногтя по карте, поглядывая на Олафа из-под ресниц. — В Лесу было тихо. Очень-очень тихо. Птиц совсем не слышно.

Последнее чистая правда. Когда он возвращался, гнетущее безмолвие пронизывало каждый сантиметр воздуха. Ни щебета, ни шелеста крыльев, лишь вода хлюпала под сапогами и собственное сердце лихорадочно стучало в висках.

Олаф что-то бормочет в бороду, ведя пальцем по карте от торгового центра до черного квадратика участка и хмурит кустистые брови.

Йонас запоздало кивает на предложение о кофе. Движение получается резковатым, будто голову дергает за невидимую нить, пропущенную через макушку и подвязанную к деревянной ваге. За годы, проведенные вдали от людей, Йонас облекся повадками скрытого народа как второй кожей, и теперь ловит себя на этом и нарочито замедляет следующее движение, делая его по-человечески плавным.

— Кофе с молоком, отлично. Только без кофе, — ответ звучит ровно, без подъема в конце, но срывается на хрип на последнем слоге. Йонас кашляет, прикрывая рот костяшками пальцев и слизывает крупинку сыра, изучающе глядя на Олафа.

Просто промокший путник, застудивший горло, ничего особенного. Прекрати смотреть, прожжешь дыру.

Шериф хмыкает и, словно прочитав его мысли, отворачивается к печке. Йонас мелькает взглядом по широкой спине, по шрамам на загорелых руках, выступающим из-под закатанных рукавов рубахи.

Олаф копошится у небольшой печурки, звенит жестяной кружкой, а Йонас позволяет себе медленно выдохнуть. Нужно остаться: на ночь, две, насколько выйдет и пока не погонят. Шериф в его шатком, хромающей на обе ноги плане одновременно и ключ, и препятствие. Нужно быть ему полезным, но не слишком интересным, чтобы избежать пристального внимания. Понятным, но не до конца.

С л о ж н о .

Человеческие отношения такие запутанные. Нельзя спугнуть удачу.

Йонас склоняется над картой, ищет глазами знакомые очертания, но находят лишь схематичные квадраты и круги. Лес обозначен сплошной грязновато-бурой штриховкой, без троп. Умение находить путь здесь никому не нужно, путей давно не ищут. Капля дождевой воды с кончиков волос приземляется на дорогу ровно перед церковью. Йонас морщит нос и стирает ее подушечкой пальца, но на карте все равно остается неровный полукруг, вдавленный в бумагу.

— Я долго шел, потерял счет времени, — негромко продолжает Йонас, не отрывая взгляда от пятна, обозначающего чащу. Рассеянно водит пальцами над нарисованными линиями, повторяя извивы несуществующих тропинок. — Дождь начался у ручья, там, где старый мост сгнил.

Это правда, мост действительно сгнил. Йонас сам видел его обломки, черные, скользкие, густо поросшие лишайником. Не сказал только, когда это было. Вчера? Или десять лет назад? Время в Лесу — тяжелый, вязкий мед; оно тянется и рвется, не оставляя четких следов, сколько не делай засечек.

Йонасу все равно, он даже не заметил, как вырос. Просто в один из дней осознал, что ладони стали крупнее, а голос — ниже. Низкорастущие ветви деревьев теперь стегают его по животу, а глубоко вдавленный след от сапога заполняется дождевой водой медленней, чем раньше. Лишь волосы приходилось подрезать остро отточенным костяным ножом, чтобы не мешали, — по ним-то и получалось сличать весны.

— Теней не видел. А должен был? В лесу разве водятся, ну… животные?

Вторая правда. Он не видел теней — он видел их, huldufólk, мелькающих между стволами, цепляющихся тонкими паучьими своими пальцами за кору и ветви. Но они не отбрасывали теней.

Йонас вздрагивает, резко вскидывая голову: Олаф с глухим стуком ставит перед ним кружку. Парок стелется над подогретым молоком, белый и густой, как лунница. Йонас спешно обхватывает ее ладонями, и тепло прожигает ледяную скорлупу кожи, стремясь проникнуть в кости. Он вдыхает клубящийся пар и опускает дрожащие ресницы.

Х о р о ш о .

Доверие, даже такое крошечное, — это мост. Хрупкий, шатается, но по нему уже можно постараться пройти, не намочив ноги.

— Спасибо, — говорит он, и непривычное, чужое его миру слово встает комом в горле. Словами благодарности в Лесу не разбрасывались, не перед кем там лебезить. В чаще издревле царил другой способ обмена: услуга за услугу, тишина за безопасность, кровь — за право пройти дальше.

Йонас делает крохотный глоток, едва смачивая губы; жар растекается по пищеводу, упирается в тот самый холодный каменный галек под ребрами, толкает его, пробивая себе путь дальше. Ощущения противоречивые, почти болезненные, но сладковато-соленый вкус молока, которого Йонас не пробовал должно быть целую вечность, того стоит.

Он снова глядит на шерифа, запоминая грубые и простоватые черты чужого лица; цепляется за шрамы на руках, склоняя голову к плечу. Человек-скала, обросший бородой, как рыжим мхом. В чем-то очень забавный и пока совсем не враг. Лишь препятствие, которое нужно обойти, не сдвигая с места.

Йонас аккуратно ставит опустевшую кружку на край стола. На дереве остается идеально круглый влажноватый след.

Олаф смотрит на него пристально; глаза — цвета выгоревшего на солнце неба — кажутся почти прозрачными. Йонас с гордостью выдерживает взгляд. Он научился не моргать слишком часто, ведь люди часто моргают, когда нервничают. Или лгут.

Он не лжет. Он — человек.

Шериф молчит, но в изломе его схмуренных бровей проступает недоверие. Кривая улыбка, мелькающая на губах, не задевает глаз. Йонас жмет плечами и переводит взгляд за окно. Дождь, кажется, стихает. Теперь он тихо шуршит по крыше, словно мелкий песок. В комнате пахнет старым деревом, мокрой шерстью, дымом и молоком. Чужими, но знакомыми запахами. Йонас по-птичьи хохлится, и чувствует взгляд Олафа, ползущий по его ногам к босым ступням.

— Что? — и добавляет с абсолютной детской непосредственностью:

— У тебя не найдется еще еды? На голодный желудок рассказ не получится. Только хлеб я не ем.