Она приходила в себя тяжело и долго, то почти осознавая происходящее, то снова проваливаясь в небытие. Казалось, конца этому не будет, и признаком времени было только небо, каждый раз разное. Но в сознании эти изменения не откладывались, и времени она не ощущала. Только холод и то мучительное ощущение, которое бывает, когда разум проснулся раньше тела и мечется в нем, парализованном, пытаясь заставить себя пошевелить хотя бы пальцем. Каждое пробуждение приносило схожие муки, и она не замечала, что держится в сознании все дольше и дольше. Пока пальцем пошевелить наконец не получилось.
Застилающая разум одурь тоже пошла на убыль, и в памяти забрезжила пугающая картина — страшная тварь, порождение Катастрофы, прыгает ей на грудь, впивается в горло, рвет... Больно! Нет! От ужаса она рывком садится и стонет, преодолевая тянущую боль в застывших мышцах. Но если до нее добралась нежить, то садиться было бы некому. Видимо, решает она, это воображение дорисовало картину, и от страха она упала без чувств, а тварь, не успевшую добраться до добычи, упокоили ОНИ.
Мир более-менее успокаивается и уже не похож на стеклышки из сломанного калейдоскопа. Память возвращается все быстрее, расцвечивая прошлое багрянцем и бледным холодом. Откуда-то всплывают имена, лица, понятия и просто отдельные слова. Калейдоскоп закручивается, собирается в единую картину, пересыпается и легонько звенит, как дорогой витраж под степным ветром. Солнечные зайчики играют в цветных осколках...
Девушка рывком приходит в себя, едва не утонув в памяти и сиянии прошлого. Нет-нет! Совсем невовремя. Ей надо встать, и она поднимается на дрожащие ноги. Боги всемогущие! Картина произошедшего более-менее собралась, и она вспоминает, что зовут ее Хедие, что на ее родной город напали орды нежити, что трупов все еще полно на улицах, хотя откуда-то уже слышится плач и чуется запах погребальных костров. Его ни с чем не спутаешь, этот запах, сладковатый и душный, веющий покоем, от которого живому становится жутко. Даже когда хоронили ее дедушку, мирно почившего в окружении внуков и почестей, у костра было жутко. Как будто рядом стояла сама Марика — под руку с Владыкой Скрижалей.
Никому не было дела до еще одной выжившей. Люди собирали мертвецов, готовили к похоронам. Где-то мелькали ИХ доспехи, где-то плакал ребенок. Хед осмотрелась, но не нашла своего покрывала. Не сразу вспомнила, что потеряла его еще в доме, выбираясь с женской половины горящего особняка. Несмотря на знобкий вечер, она не мерзла, но появляться у погребальных костров в одних штанах и рубашке, открывающей плечи и живот, было бы дурно и вызывающе. Взгляд наткнулся на шитый искусным узором полотняный платок, и Хед наклонилась подобрать. Потом она, конечно, вернет красивую вещь хозя... Голова хозяйки выкатилась из платка, и девушка замерла в оторопи. Если бы в голове вмещалась хоть одна мысль, кроме безобразного лица с раскрытым в последнем крике ртом, девчонка задалась бы вопросом, не пора ли почувствовать тошноту и расстаться с остатками завтрака. Но ни тошноты не было, ни мысли такой не возникло, и Хед только машинально закуталась в испачканное покрывало, забросила концы за плечи. Кровь была везде. Голова пугала больше.
Кое-как справившись с чувствами, Хедие отправилась туда, где незнакомые голоса отправляли обряды. Там, рядом с мертвыми, должны были собраться и живые, и может быть, там она узнает, кто остался в их числе. Хотелось верить, что последнее, что она увидела перед обмороком, не было такой же марой, как разорванное горло, и ее семья правда еще пребывала в проявленном мире. Да могло ли быть иначе! Воспоминания о ТОЙ, кто пришла им на помощь, полнило душу Хед восторгом. Предводительница воинов, ОНА была отважна и могущественна, и ее сила служила людям. ОНА точно сумела уберечь мать Хед, ее сестер, младших братьев и тетушек... Отца она там не видела, но не была уверена, что он со старшими сыновьями в городе. Весна, им самое время объезжать стада. Вернутся — и узнают, какая радость постигла их дом.
Девушка наконец добрела до людей, и ее радость сменилась откровенным злорадством. Первый же еще незажженный костер оказался высок, завален посмертными дарами и увенчан человеком, которого Хедие вовсе не отказалсь бы увидеть на этой груде дров живым! Звонкий смех Соловья явно нарушал течение погребального обряда, но она не могла с собой справиться. Да и хотела ли? Там, среди бесполезных даров и в окружении рыдающих женщин и дворни, лежал ее хозяин.
— Да как ты смеешь, маленькая дрянь! — Хед согнулась пополам от хохота. О да, она смела смеяться над смертью человека, опозорившего ее отца и отнявшего у нее свободу! И пусть ее за это сожгут вместе с ним... если смогут, конечно.
Вдова, до глубины души оскорбленная поведением невольницы, резким шагом подошла к девчонке и замахнулась влепить ей пощечину. Может, и ударила бы, но не успела. Что-то, до сих пор подспудно ворочавшееся в душе Хедие, сорвалось с привязи и бросило тело девушки вперед так быстро, что окружающее размазалось в светящиеся полосы. Хед не помнила себя, только чувствовала, сильно и жарко, только сказать не могла — что именно. Ее ярость, долго копившаяся к этой семье, нашла выход, и вкус крови оттенил ее идеально...
— Хедие! Доченька!
В голосе было столько ужаса, что Хед опомнилась мгновенно. Как будто кувшин воды на угли выплеснули. Она ощутила себя среди кричащих людей, прижимающей к земле женщину с пустыми глазами и разорванным горлом, в крови... А кричала ее мать, закрывая собой сестренок и младшую из отцовых жен, всего на год старше Соловья.
Осознание пришло мучительнее каленого железа. Она не выжила. Она восстала. И только что убила человека! Ужас и стыд охватили девушку, она медленно, как во сне, встала, не сводя взгляда с мамы, и попятилась. Нет, нет, нет... не может быть... Надо бежать! Подальше! Чтобы не навредить тем, кого она так любит, чтобы не тронуть их, не видеть страха в глазах драгоценной и чтобы той не пришлось видеть, как воины Марики... Едва ли не в слезах, но все еще не слыша своего сердца, Хед развернулась и бросилась прочь.
Она не убежала далеко. Люди расступились, раздались прочь от чудовища, но навстречу вышла ОНА, и Хед как на стену наткнулась. Тихо заскулив, не сводя взгляда с женщины, Соловей отшатнулась и упала на колени, ткнулась лбом в пыль. Второй раз осечки быть не могло, и оставалось только молиться о легкой смерти, даже если Марика не слышит неумерших.