Он никогда не подвергал сомнению собственные выборы – быть живым отвратительная слабость, и он никогда не жалел, что сделал себя собственным искусством. Он никогда не жалел – но никогда не оказывался отрезанным от всего. От всех органов чувств, даже от привычного восприятия через нити чакры. Запечатанный и лишенный абсолютно всех чувств от боли до банального визуального восприятия – все, что у него было только ментальная борьба с шиноби Листа в пределах своего разума…

Которую он позорно проиграл. Также позорно, как сражение.

Почему только не убили. Он убил бы – и смерть казалась альтернативой лучше. Он даже не знал, где сейчас – может, он запечатан в бабкином сундуке как воспоминание о юности, кто знает. У него не было ни понятия времени, ничего ровным счетом – и даже ярость прогорела, оставив лишь горечь.

Он был нукенином, он сражался – и гнить вот так, на потеху врагу?..

Пока что-то не меняется. Печать давит все меньше и меньше и его чакра, наконец, может расправиться – и мир словно обретает краски. Это оглушает – кажется, что он сходит с ума, хотя не удивительно.

Но нет – мир вокруг – он существует, это не плод его поехавшего от депривации разума.

Он чувствует чакру нитями, да и самим восприятием – ледяную и сильную, и подозрительно знакомую.