— Наверное, тебе интересен наш прошлый мир...

— Да, очень, — в голос всё равно прорвалась капля извращённого восторга. Не смутившись, Инфирмукс добавил: — Я люблю наблюдать чужую жизнь, когда в ней много борьбы... и... — на миг, пока картины прошлого Асфау не затопили его с головой, он понизил голос до шёпота, — гибель иных миров. Я уже видел такое во вспышках чужой памяти. У иномерцев и хтонов...

Под рёбрами шевельнулся интерес, приятно простреливая нервы. Он медленно выдохнул, давя это нездоровое предвкушение. Почти болезненная страсть смотреть, как целые планеты исчезают в огне, вряд ли была кому‑то понятна — да и сам он её не понимал. Будто эти картины будили в нём что‑то тёмное и запертое, куда он предпочитал не заглядывать.

Пепельный мир надвинулся, словно гранитная плита, утягивая в чужое кровавое безумие. Гребнистый крокодил, лев, бык, скорпион, осьминог, змея и волк — первозданные звери. Их бесконечная битва тащила за собой не только бесчисленные жертвы, но и планетарное бедствие. За рёбрами угрожающе сладко заныло, когда на уровне биосферы столкнулись апокалиптические циклоны: океаны гибли в штормах, материки раскалялись, выплёскивая магму и тоня в огненном смоге. Вспышка упоения ударила наотмашь, тут же обернувшись отвращением к себе. Как, бездна побери, он может наслаждаться гибелью чужого мира?

— Ты... был... — он кашлянул, собирая мысли, — вы были зверо‑богами? Поэтому в твоём подсознании тот осьминог? Твой центр? А остальные? — Инфирмукс тяжело дышал, зрачки расширены, пальцы подрагивали.

— Ты есть начало и конец, Альфа и Омега, сам смысл бытия в этом мире.

Следующие слова Асфау окатили его ледяной водой. Инфирмукс дёрнулся, как от удара, и на миг весь напрягся, будто вот‑вот сорвётся, чтобы... перерезать хтону глотку.

— Запомни, Асфау, — голос сорвался на хрип, — не смей называть меня так. Начало и конец. Альфа и Омега. Бред. Оставь этот религиозный экстаз шавкам Уробороса. Я не символ, не миссия, я — грёбаный, блять, мятежник. Понимаешь? У меня одна цель — убить коронованного психопата. Мне не нужен титул, которым уже обмазали этого безумца. Называй меня по имени. Или не называй никак.

Внутри клокотала ярость. Он не имел права позволить сделать из себя культ для таких, как Асфау. Он сам бросил в жернова войны тысячи людей — а сколько ещё погибло? Всех не пересчитаешь. Инфирмукс мог поклясться, что его собственные внутренние черви вот‑вот выползут и сожрут Асфау... или, что вероятнее, своего хозяина.

— «Уробороса так тоже называли...» — он потянулся к Эребу, точно к якорю.

— «Успокойся, святоша. Ты всё ещё судишь о хтоне, как о себе — человеке. В его языке “Альфа и Омега” — попытка обнажить пузо. Он подставляет горло. Чистый звериный паттерн, жест подчинения. Неуклюжий, но честный способ сказать тебе, что он признаёт иерархию», — в голосе Эреба полыхали кости, но без привычной иронии.

Взгляд Инфирмукса прояснился, в нём на короткий миг мелькнула вина. Но извиняться он не стал: звериная психология не была оправданием собственному эго. Он не собирался позволять кому бы то ни было строить вокруг себя культ, как бы при этом ни клокотало внутри мерзко-липкое самодовольство. Ему нужно братство — то, чего у Змея никогда не было.

[center][/center]

Инфирмукс подхватил темп сразу, без раскачки. Под кожей бурлила настоящая мощь. Когда кулаки Асфау рассекали воздух со свистом, он ответил встречным ударом: жёсткий блок предплечьем, сразу — короткий апперкот под рёбра, от которого вышибало воздух, затем шаг в сторону и хук в челюсть.

Удары Асфау способны одним махом раскроить человеку голову и переломать кости — с таким нельзя не считаться. Уклон — и тут же обратный хлёст пяткой в бок, разворот — и тяжёлый лоукик. В клинче Инфирмукс работал жёстко: локоть в челюсть, коленом в солнечное сплетение, голенью в бедро. В ударах не было зверской кровожадности. Напротив, чувствовался контроль хищника, который точно знает: силы у него больше, и вопрос не в «сможет ли добить», а «сколько другой выдержит, чтобы научиться работать в своём новом теле».

Асфау остановился, обозначив лёгкий поклон. Инфирмукс кивнул в ответ и хмыкнул, переводя взгляд на зрительский зал:

— Тогда на сегодня хватит. В следующий раз начнём сразу с того темпа, на котором ты снял ограничители, — он воспринял слова Асфау как обычный боевой понт про будущие спарринги, даже не помыслив расслышать в этом флирт.

[center][/center]

Инфирмукс оставил Асфау в Крипте, будто это было чем‑то само собой разумеющимся. Комната хтона располагалась рядом с тренировочными залами. Доступ к душу, гардеробу и кухне выдан без расшаркиваний, просто как факт. Люди смотрели настороженно, но не враждебно. Здесь уже привыкли к странным союзникам Красного Мятежника: лекари чётко исполняли указания, повара без лишних вопросов добавляли в рацион больше мяса, стража кивала коротко, как равному бойцу. Слухи, конечно, поползли, но открытой агрессии не ощущалось — за спиной Асфау стояло имя Инфирмукса.

Три дня тянулись однотонно. Утром — еда и короткий осмотр у лекарей. Потом Инфирмукс появлялся на арене, отдавая ему по два‑три часа чистого боя. Первый день — физика тела, отработка ударов и сложных связок. Второй — подключение магии, рефлексы и прощупывание границ возможного. Третий — уже жёсткий бой на грани истощения, где Инфирмукс сдерживался, но не щадил, раз за разом заставляя Асфау провалиться в звериный раж. В остальное время хтону не мешали: он мог бродить по залам, смотреть на чужие спарринги, изучать прилегающие земли, библиотеку, оружейку.

На четвёртое утро Инфирмукс пришёл в апартаменты к гостю без лишних прелюдий. За ним тянулся шлейф портальной магии. Аура искрилась протуберанцами, под кожей гудела сила, в глазах — тот самый лихорадочный блеск, что появлялся у него только перед действительно важными вылазками.

— Подъём, Асфау, — губы растянулись в хищной усмешке. — Ну, что, живчик? Отлично! Тогда у меня для тебя хорошие новости: режим «сон, арена, жратва» временно закрыт. Три дня ты честно вкалывал.

Он кивнул на полыхающий за спиной портал:

— Собирайся. В Стигии, похоже, нашли кое‑что... «полезное» для твоего хоста и магического поводка Уробороса. Готов прогуляться?

— Кирион, — Инфирмукс прищурился, с теплотой и лёгким весельем глядя на смущённого подростка, — ты сейчас меня напугать пытаешься или впечатлить? Семья, которая «сразу полюбит» древнего хтоника, и правда не в порядке по меркам цивилизованных миров. Но знаешь, я уважаю тех, кто держится за своих, а не гнилых святош. Так что симпатия была бы взаимной.

Когда Кирион прижался, уцепившись за шею и хвост, Инфирмукс принял это как должное, тело само отреагировало: хвост крепко обвил юношу, рука на поясе удержала мягко, но надёжно. В нем разгорался инстинкт стаи, сдерживать его становилось всё труднее. Он навскидку и вспомнить не мог, когда за последний век так остро, почти мучительно, хотелось защитить птенца. А ведь после дефрагментации его личности, это произошло впервые, даже посещали темные мысли, что в нем погиб инстинкт патриарха. И тем извращённее казалось подобное чувство сейчас: эльф даже не из его стаи — раз, да и не полноценный хтоник — два. От осознания этого Зов только сильнее резал по живому всё ещё контролируемой животной паникой.

— «Инфирмукс, ты ведёшь себя так, будто впервые взял под крыло птенца и поймал на нём аномально сильный зов», — Эреб тихо усмехнулся. — «Мощный защитный инстинкт — нормален для любого хтонического вожака. Тебе по рангу положено иногда хотеть утащить детёныша в логово и держать рядом, пока тот сам не научится рвать глотки тем, кто к нему сунется. И тяжело не из‑за зова, а потому, что ты упираешься и делаешь вид, будто его нет».

— «Легко тебе говорить, махина костяная», — мысленно фыркнул Инфирмукс. — «Ты не чувствуешь, как под рёбрами всё отзывается, когда он дышит в шею. Я просто отвык. Ладно. Считаем, что пока я Его контролирую...» — под «Его» подразумевался отнюдь не Кирион, — «так всё равно лучше, чем ещё один мёртвый ребёнок на моей совести».

— Страх перед неизвестным — нормален. В той тьме живут такие же твари, как мы: жрут, боятся, меняются, цепляются за жизнь. Там полно чудовищ, кто дрожит не меньше нас, а то и поболе.

Когда эльфийские зубы игриво скользнули по хитину на шее, в голове мелькнуло: «Если сейчас вцепится всерьёз, резцы переломает». Инфирмукс и без слов принял это за поведение детёныша с зудящими дёснами, который трётся мордой о бок старшего зверя, чтобы унять зуд.

— У меня дёсны чешутся...

Инфирмукс в ответ на это азартно оскалился в ленивой улыбке, не скрывая клыков, но взгляд оставался тёплым.

— Знаю. У тебя дёсны, у меня — инстинкты. Главное, что грызёшь меня, а не первого встречного.

Он не отстранился, дал Кириону и дальше тереться зубами о хитин, лишь чуть сильнее сжал его, чтобы эльф не навернулся и не покалечился. Для постороннего это выглядело бы как смертельная хватка монстра; для Инфирмукса — всё тот же Зов: прижать щенка к боку, пока над головой бушует пламя.

В коконе крыльев разливалось тепло, затягивая Инфирмукса и Кириона в уютный плен. Крылья хтоника, вопреки почти двум миллениумам бойни, всё ещё хранили изнутри мягкий пух, хотя всё его тело — от кончиков рогов до последней мышцы — было идеальным орудием войны. Чужие тела Инфирмукс оценивал по одному критерию: насколько они опасны, где предел выносливости, какова мощность рывка и удара. На этом фоне Кирион со своей чуть неуклюжей телесностью и очень подростковым бунтарством казался детёнышем сильнее, чем многие птенцы помладше.

[right]... раз[/right]

— Эй, — хтоник мягко взял его за подбородок, заставляя посмотреть себе в глаза, — не для всего нужны умения. Зов — это инстинкт. Действуй, как он ведёт, а я помогу. — Зрачки Инфирмукса расширились, почти полностью скрыв радужку.

Причин, почему приманивать хтона должен именно Кирион, было больше одной. Не только преимущество их биосвязи, но и необходимость самому понять, как паразит ведёт себя в его теле. Тупой вирус не способен так глубоко залезать в нервную систему и ещё управлять магией, осыпая его золотыми искрами звериной ласки. Или это сам Кирион так чувствует? Весь ужас и состоял в том, что Инфирмукс, даже со своим опытом, не мог разобрать оттенки. Будто паразит и Кирион уже слились воедино.

[right]... два[/right]

— Давай... я держу тебя. — Пальцы скользнули по скуле, коснулись затылка, и Инфирмукс снова прижал его к своей шее, глядя уже за спину — туда, где вдали рыскал хтон. Чертоги разума Кириона ему были недоступны, но рецепторы будто вытягивали происходящее из психополя на собственную кожу; её прошивали нервные импульсы, под рёбрами жаром прокатывалась волна.

[right]... три[/right]

[center]Ревность хищника. [/center]

Инфирмукс уловил её раньше, чем сам Кирион. Здесь решал опыт. Тварь читалась по-хтонически легко: она «пометила» Кириона куда глубже, чем звери метят территорию. Внеранговые элитники обладают высоким интеллектом, так что хтон не мог не заметить, как другой высокоранговый хищник держит в объятиях добычу, что хтон считает своей: зверька вроде мыши, которого в конце концов обязательно сожрут, наигравшись. Инфирмукс знал это — как и ту тёмную ревность, полыхающую в ауре твари. И почти физически наслаждался предвкушением схватки. Да, вся ситуация — игра гормонов, хронического Зова, случайности и сладкого абсурда, но именно в такие моменты он жил. Одно дело — защищать страну, другое — мягкого человека у себя в руках. Внутри бурлило пьянящее чувство восторга.

[right]... четыре[/right]

— «Вот, наконец-то. Ты перестал сопротивляться...» — тут же отметил Эреб. — «Приятно же, да? Когда можешь так заземляться... терапевтично для психики тебе подобных  древнего и погрязшего в политическом долге».

Кирион, ещё секунду назад просто висящий у него на руках, резко дёрнулся и закричал:

—  Пусти! Он зовёт меня! Я ему нужен!

[right]... пять[/right]

Крик ударил набатом по ушам, почти раздирая барабанные перепонки. В голосе звучал слишком знакомый резонанс: сплетение воли хтона и раскалённых до бела навязанных инстинктов. Тёмные разводы на щеках Кириона, почерневшие, как у хтоника, зрачки вызвали резкий отклик — яркое чувство, норовящее испепелить Инфирмуксу мозг. Он зашипел, как от физической боли. Костяной хвост стянул грудь эльфа туже, почти не причиняя боли, но и не оставляя ни капли свободы.

Внизу, между остовами мёртвых корпусов, во вспышках телепортации и мерцая в тенях, летел тёмный многокрылый силуэт — то сверкал бликами брони, то растворялся в воздухе. Инфирмукс ощутил чужой зов, хлестнувший по их связи: «Он… мой». Не рев — вкус и голод. Грязная сладость чужой жажды, липкий мёд «играть, ломать, давить» обрушились так мощно, что пришлось стиснуть зубы, отражая этот аномальный Зов. Хтон ревниво тянул: «Отда-а-а-ава-а-а-а-ай!».

[right]... шесть[/right]

Инфирмукс, не разжимая хвоста и не раскрывая крыльев, ударил в ответ: «Не твой. Мой». Края их тройной, вывернутой связи, где два чудовища дрались за Кириона, заскрежетали, как металл по стеклу. Внеранговый хищник, напоровшись не на мягкую податливость подростка, а на кость древнего хтоника, взвился, исступлённо заревел, разгоняясь почти до скорости звука. В сознание Кириона хлынула волна злости и голода, но Инфирмукс её срезал.

Что ж, Кириону придётся потерпеть. Выдержать зов двух внеранговых хтонических тварей и не слететь с катушек — задачка для гениев. Инфирмукс тоже умел звать — сильнее любого хтона, — просто почти не пользовался этим. Нельзя играть с Зовом, если не готов, что Зов начнёт играть тобой.

[right]... семь[/right]

Пульс Кириона рвался, дыхание сбивалось, тело работало на пределе; ещё немного — и даже такое сердце не выдержит. Мышцы била мелкая дрожь, его приходилось удерживать силой, чтобы мальчишка не рванулся на зов. Инфирмукс подстроился: на вдохе ловил этот космический хаос, ту самую тьму, что пугала маленького Кириона, а на выдохе накладывал свой ритм — медленнее, ровнее, живее; подминал под себя. Центр тяжести сместился к Владыке, его присутствие в ауре эльфа стало плотнее. Он не тянул, как дикий хтон, с приказом «иди ко мне сквозь огонь и боль», а делал рядом с собой спокойно и тепло — и беспокойно, если отдаляться.

— Ты чувствуешь его... — тихо прошептал Инфирмукс, глядя в заплаканные, залитые тьмой глаза. — А теперь почувствуй меня...

[right]... восемь[/right]

Он усилил давление на один такт, цепляясь за самые древние инстинкты: тянуться к тому хищнику, который ближе и дышит рядом. К своему. Зов звучал не словами, а ощущением: здесь — стая; здесь — вожак; здесь — безопасно...

[right]... девять[/right]

[center]До Кириона оставалась жалкая сотня метров. Пол-рывка. Только протяни когтистую лапу. [/center]

[right]... десять[/right]

Взрыв чудовищной мощи, прокатившийся на многие километры до горизонта, ударил по всему живому даже сквозь многослойный купол — словно на рубеже бастиона, где наложенные друг на друга щиты едва сдерживали высшую печать разрушения. Перья его опалило, но не сожгло, взрыв лишь истончал барьер, пока за «стеклом» купола ревел ад. Чёрно-красное пламя выжигало циклопическую воронку, а они с Кирионом застыли на уровне верхних этажей в мерцающем защитном пузыре. Инфирмукс спрятал Кириона в крылья целиком, с головой, и параллельно чувствовал, как по мере гибели хтона слабеет блок на телепортацию. Уйти он всё ещё не мог — нужно было убедиться, что хтон мёртв.

Телепортация «ожила», как если бы в скафандр подали кислород. Бастион рассыпался, горячий воздух ударил в лицо, и Инфирмукс сразу поднял вокруг себя защитную ауру, чтобы Кириону рядом с ним не казалось, будто они стоят в центре только что улёгшегося взрыва.

В трёх шагах от них, в глубокой воронке, лежала огромная туша обугленного хтона: вывороченные чёрные кости, подломанные лапы, крылья, разодранные в клочья. Да, формально они уже были на земле — точнее, на том, что от неё осталось. Здесь не наблюдалось больше ничего, кроме «атомного» кратера и многих километров выжженной пустоши.

Эмпатия — органическая часть Зова: невозможно глубоко «читать людей» и понимать их мотивы, оставаясь при этом совершенно беспристрастным, точно каменная статуя. Инфирмукс, конечно, задумывался об искуплении собственного прошлого, но чудовищность его решений и миллионы жизней, что легли под жернова гражданской войны с Уроборосом, — всё это невозможно искупить даже собственной смертью.

Желание защитить и помочь в развитии хтоникам преследовало его большую часть жизни, будто глубинный инстинкт «вожака стаи». Эреб частенько называл его мясником-идеалистом, и это звучало одновременно абсурдно и правильно, как «исцеляющий яд» или «смертоносный скальпель». Не то чтобы Инфирмуксу это нравилось, зато он обладал умением читать между строк. Лиша предпочла не показывать своего истинного отношения чужаку — что более чем понятно: на её месте он бы тоже не стал. А Нюве требовалось гораздо больше времени осмыслить свою судьбу; теперь же у неё есть всё время мира. К муженьку Нювы они обязательно вернутся позже, сейчас не стоило бередить старую рану.

Гилейская стригия хищно оскалилась, до бледных дёсен обнажая острые клыки; немудрено, что она легко выдирала куски мяса даже сквозь мундир охранника. Язык Ашмадая почти касался её лица острым раздвоенным кончиком; в глазах бестии разгорался боевой раж — она собиралась как минимум откусить Змею половину лица в своих важных кровавых фантазиях. Но... как только ядовитые уста нага произнесли два слова: «Не смей трогать самку Владыки», — стригия словно получила удар под дых, захлопнула рот и дёрнулась назад, будто её обуял животный страх.

— Нет! Я спросила, кто он ей! Я спросила! Самка сказала, что он её благодетель, это ведь не принадлежать... — кажется, Ашмадай сумел буквально за несколько минут подобрать правильные слова, которые звериный, искажённый разум стригии воспринял максимально серьёзно. Может быть, она и не была человеком, однако иерархия монстров — совсем другое дело. В любом лесу и любому чудовищу известно, что не стоит нападать на самок и детёнышей гораздо более опасных чудовищ.

— Скажи ему... скажи Владыке, что я сожалею... — дева в ужасе переводила лихорадочный взгляд то на Нюву, то на Аша, — я бы не посмела тронуть самку Владыки, я... я... соблюдаю иерархию. Просто девчонка такая вкусная, и она скрывала... — стригия чуть сгорбилась, отступив на шаг назад и чуть затравленно поглядывая на Ашмадая.

Нюва заговорила — и стригия скривилась, как от зубной боли.

— Самка Владыки слишком добра. Ей следует быть более изворотливой и хитрой, иначе её очень быстро загрызут. Нет, мои сёстры не посмеют напасть. Еды в Гилее полно, мы не голодаем, и наши схроны всегда полны пищи. Охота круглый год и обилие путников... это делает нас живучими и счастливыми. Несчастная стригия становится не такой... ядовитой, так что мой яд сейчас не слишком силён, ты даже не ушла в каматоз... я в крайне плохом состоянии, — Грибная Дева явно осталась собой недовольна, но вместе с тем невозможно было скрыть радости от того, что Нюва легко отделалась: это значило, что и сама стригия может не бояться гнева Владыки.

Инфирмукс, который стоял посреди леса словно памятник самому себе, внимательно рассматривал Нюву, будто чувствуя, о чём сейчас она думает и как отчаянно желает заглушить внутреннюю боль. К тому времени на щеке следов уже не осталось, однако расширенные зрачки и чуть затуманенный взгляд от Инфирмукса не ускользнули. Он подошёл ближе и, пальцами подцепив её подбородок, повернул лицо к себе.

— Она тебя всё-таки облизала?

— Яд слабый, — задушенно пропищала стригия, — и Змей всё ещё испускает эти частицы, вашей самке, клянусь первородным мицелием, ничего не грозит.

Хтоник замер и теперь уже новым взглядом посмотрел на стригию. Отпустив подбородок Нювы, он кивнул с нечитаемым выражением и прошёл мимо Ашмадая, активируя портал. Фразу про самку он никак не прокомментировал.

— Если я буду ходить просто голым, то проблем станет ещё больше, — усмехнулся хтоник. — Лучше позаботься о себе. Впереди нас ждёт тяжёлая миссия. Гилея дурманов — не добрый сад с яблонями, — взгляд снова мазнул по стригии перед тем, как Инфирмукс шагнул в портал.

Грибная дева опасливо покосилась на Нюву: она словно и отчаянно хотела подойти, и смертельно боялась. Несколько мелких шажков в сторону хтэнии и опущенная голова — жест подчинения:

— Помоги мне попасть в Гилею... и не дай своему самцу меня убить.

Грибная дева посмотрела прямым, умоляющим, почти человечным взглядом прямо в глаза Амрот, и её лицо воплощало столь сильное страдание, что его почти можно было ощутить на себе физически. Конечно, в том, чтобы сразу двинуться в Гилею дурманов, имелся свой, и немалый, риск. Инфирмукс обладал достаточным уровнем выносливости и обширным резервом магии, чтобы выдерживать недели «мясорубки» без отдыха, но не его спутники, особенно юная хтэния.

Воздух в тропической Гилее напоён горячечной влажностью, сладковатым ароматом цветов и пьянящим грибным амбре. Псилоцибиновый лес в этой части Гилеи походил на бредовый сон героинового наркомана: ввысь поднимаются исполинские грибные тела вместо древесных стволов; шляпки, раскинутые как гигантские зонты, скрывают небо, ножки толщиной с башни уводят взгляд в туманную неизвестность. Воздух насыщен спорами — не удушающими, но щекочущими мысли, выдвигающими на первый план самые странные образы и мечты.

Под ногами — мягкий «ковёр» из мицелия и мелких грибов с бахромой под яркими шляпками: съедобные и ядовитые, словно шепчущие в сознание тем, кто «умеет слушать». Некоторые гиганты вспыхивают изнутри биолюминесцентным светом, превращая ночной лес в инфернальную мистерию.

— До биома гилейских стригий идти где-то около часа. Там особая зона отчуждения магии, так что воспользоваться порталом не получится. Я не стал возвращаться в Пандемониум, потому что стригию надо как можно быстрее вернуть в её ареал. Ашмадай, она сейчас не опасна, идите вперёд на Алую звезду, — он кивнул на усыпанное звёздами небо. — Нюва, нам надо поговорить.

Дождавшись, пока Ашмадай и Грибная Дева удалятся на достаточное расстояние, чтобы слух магических существ не мог уловить слов сквозь густой воздух Гилеи, Инфирмукс повернулся к хтэнии.

— Что она тебе говорила, когда меня не было рядом? Только не лги мне, Нюва, — хтоник подошёл вплотную, костяной хвост крепко оплёл талию девушки, не выказывая угрозы, а как бы обозначая: «Ставки высоки». Лицо при том оставалось мягким, а взгляд участливым.

— Личный? Почему?.. — он осёкся, вдруг почувствовав себя странно, словно подглядел в чужой постыдный секрет.

Для Инфирмукса хтон — неотъемлемая часть мира. Прятать его казалось таким же странным, как запрещать смотреть на руку или ногу. Первые пару лет Инфирмукс ещё стеснялся Эреба, но время шло, психика привыкла к постоянному присутствию симбионта, и хтоник без надрыва позволял ему воплощаться в любой момент, отдавая часть управления их общей энергетической сетью. Инфирмукс гордился своим хтоном как непревзойдённым оружием и потому любил его показывать. Впрочем, природный интеллект Эреба делал его куда более социально гибким и хитрым, чем большинство сородичей.

— Зря спросил. Просто я немного… другой закалки. Спасибо, что сказал насчёт вас. Не думал, что… к чёрту, забудь, — он отвёл взгляд. Внезапно понял: дело не в том, что Леонард считает имя хтона слишком личным. Просто их связка далека от гармонии — а значит, такой вопрос бьёт в самое сокровенное.

По тому, как янтарный взгляд остекленел, стало ясно: Дарг вошёл в ментальный диалог со своим хтоном. Инфирмукс видел это множество раз. Ситуация становилась куда более личной, если принять за правду слова о молчаливом симбионте. Не верить Леонарду смысла не было, поэтому ощущение запретной близости морально давило. Он не должен этого слушать — и всё равно слушал.

— ...не ожидал. За такой подарок, Инфир, уже я тебе должен.

Расслабленная поза Леонарда намекала, что общение с хтоном закончилось благополучно. Вот только участие Эреба… не то чтобы напрягало, скорее пугало неизвестностью.

— «Эреб... что происходит?»

— «А что происходит? Ты сам сказал, что не хочешь меня развлекать. Значит, самое время заобщаться с Корсом, хтоном твоего некро-дружка. Чем не отменный повод, раз уж мы собираемся дружить семьями..?» — порой ирония Эреба переходила все разумные пределы, скатываясь в звенящую пошлость, но даже так из уст монструозного чудовища звучала скорее как чёрный юмор, а не как что-то отвратительное. — «Тем более мы похожи: и у него, и у меня отшибленные на голову хтоники».

Инфирмукс фыркнул, но комментировать не стал. Вместо этого он пристально посмотрел на Дарга и с лёгким недоумением ответил:

— Не врубаюсь, о чём ты, но ладно... В любом случае рад, что не разочаровал тебя. Владыка что? Что начнётся?

В голове крутилось только: при чём тут Уроборос и почему все в шоке. Инфирмукс понимал, что слегка выбивается из образа столичного некроманта и, вероятно, не самый желанный гость в подобных заведениях, но вряд ли настолько, чтобы вогнать здешнюю публику в состояние экзистенциального ступора. Мастера смерти — народ крепкий, и не такое видали.

— «Я говорил, что ты удивительный? Потрясающая логика. Из всех возможных вариантов ты подумал о своей неуместности... браво!» — возможно, стоило осадить хтона, но всё внимание приковала абсурдная картина: из портфеля пузатого мужичка выползло нечто. Трёхпалое, гротескно уродливое и явно не сулящее ничего хорошего. Изогнутые суставчатые лапы еле держали искривлённый протомагией артефактный фотоаппарат с тяжёлой кристаллической линзой.

Инфирмукс не понимал, что происходит, но знал одно: если в джунглях на тебя лезет нечто подобное — это не про большую любовь. Все тщательно собранные мысли о протекции и магистрате вылетели из головы. Он резко вскочил. Тело рефлекторно сгруппировалось — ещё не боевая стойка, но почти. Внезапно выросший хвост сам рассёк воздух, навострив острый кончик на странный конструкт. И в тот же миг его взяли в кольцо охранительные руны: автоматическая система безопасности заведения чутко ловила агрессию гостей. Его не атаковали — пока лишь предупредили.

— «Успокойся, это рук Дарга... чего ты такой нервный? Мы не в Гилее, сядь обратно… да начнётся представление!» — лениво и с ехидцей протянул Эреб. Инфирмукс только мысленно простонал, ощущая себя идиотом, который один видит хищника там, где остальные ждут шоу.

Представление действительно последовало. Леонард прилюдно и пока ещё словесно порол некого господина Фло. Тот попытался угрожать Владыкой — и был за это наказан ещё жёстче. Инфирмукс не понимал, зачем тому фотографии Дарга за столом, но суть угроз считывал легко: такие некроманты, как Дарг, имели полный карт-бланш на самые изощрённые зверства. Уроборос и правда не станет разбираться, кого именно укокошил его Высший некромант. Да хоть половину заведения.

Когда Леонард предложил покинуть «Звезду Смерти», Инфирмукс только кивнул и, сорвавшись с места, быстро направился к выходу под пристальными взглядами публики.

— Вас... эм... тебя заказывают журналистам? — первым делом выдохнул он, когда дверь за ними закрылась. — Зачем? В ежегодный гастрономический атлас хотят опубликовать? — хтоник нервно усмехнулся, сам чувствуя, насколько бредово это звучит.

— Бездна, и так всегда? Ты настолько популярен? — он никак не мог свести два и два. Конечно, Леонард Дарг слыл личностью незаурядной и широко известной, но не до уровня круглосуточной охоты папарацци. Некромантия — самое отталкивающее для акул пера искусство, потому о мастерах смерти так мало сведений, а их жизнь довольно закрыта.

Он сам не знал, куда идёт: просто пер напролом по улице, мимо гуляющих джентльменов в сюртуках и дам в красивых платьях, мчащихся самоходных повозок и террас респектабельных ресторанов. Шёл, пока маршрут не скорректировал спутник. Инфирмукс никак не мог понять, почему сцена в «Звезде» так его взвинтила. Внутренние инстинкты орали: случившееся не менее опасно, чем падение стаи хтонов, — а разум упрямо не находил причины. Эреб смеялся в голове полыханием тысяч пожаров, но ничего не комментировал, видимо, занятый беседой с новым другом. Кольнула обида — сейчас он чувствовал себя выброшенным в чужой столичный хаос без карты и проводника.

Глубоко вдохнув, Инфирмукс попытался собрать пазл последнего разговора: магистрат, протекция, постоянная слежка, стукач-журналист, а в конце этого пирога — внезапно всплывший портной, вообще невесть откуда взявшийся. Хтоник прикидывал и так и этак, но пазл не складывался. Зачем Дарг тянет его к портному? За компанию?

Решив держать разговор максимально нейтральным, он осторожно произнёс:

— До того как этот... человек нас прервал, ты сказал, что мне не стоит идти в Магистрат. И упомянул протекцию. Ты о себе? Я здесь никого не знаю, кроме тебя, — последняя фраза прозвучала как подтверждение. — Но я бы не хотел быть представленным Владыке как твой протеже. Пусть у меня уйдёт больше времени, но... ты ведь понимаешь. Сам бы как поступил на моём месте?

— «Расслабься. Уроборос и так уже о тебе знает. В том заведении полно глаз и ушей, всё как сказал Дарг. Вопрос только во времени, когда он призовёт тебя на службу. Учитывая, что весть о твоём знакомстве с Даргом скоро разлетится по дворцу, догадайся, кого попросят тебя сопровождать?» — от ехидного шёпота Эреба Инфирмукс поёжился. Всё летело в тартарары с такой скоростью, что он не успевал осознавать этот водоворот трансформаций.

Они пересекли аллею, где кристаллы на костях древних чудовищ создавали причудливый архитектурный ансамбль. Ночью здесь, наверное, особенно красиво, когда загораются огни. Неподалёку раскинулся парк кроваво-красных церцисов и лиловых сосен. Мостовая раздваивалась: одна дорога уходила в торговый квартал — чуть более низкий уровень города, вторая заворачивала вправо, к стройной шеренге аккуратных фасадов с лёгким восточным колоритом. Там теснились мастерские-бутики элитных кутюрье, шляпников, ювелиров и прочих мастеров высокой моды.

Инфирмукс резко понял: если прямо сейчас не выяснит, зачем Даргу портной, рискует испортить другу весь визит.

— Лео, погоди, — он и сам не заметил, как перешёл на неофициальный тон: в его кругу строгий официоз никогда не котировался. — Насчёт твоего портного... — Инфирмукс для надёжности даже схватил мужчину за локоть.

— Ты уверен, что я тебе там нужен? Я не то чтобы силён в столичной моде, как видишь, — он показательно развёл руками, обозначая уровень своего невежества. — Слушай, если у тебя срочное дело... совсем не обязательно развлекать меня дальше. Я и один прекрасно справлюсь.

Визиты самого Леонарда Дарга к мастеру-портному, кутюрье Бьеккелю Лантифэрсу всегда проходили в особой помпезной атмосфере, которую последний тщательно выстраивал. В защитный рунный контур бутика был даже встроен маячок, сигнализирующий о самых важных гостях. Аура Дарга значилась там одной из первых. Бьеккель встречал его лично, даже если был крайне занят и обслуживал других клиентов. Сложно представить причину, по которой месье Лантифэрс не прибежал бы даже с того света ради одного из самых щедрых гостей. К тому же мастер искренне уважал людей с хорошим вкусом и стилем.

Рунный контур просигнализировал о пересечении границы Леонардом и ещё одним посетителем с очень мощной некротической аурой. Чаще Дарг приходил один, либо с помощниками, поэтому Бьеккель сперва сунул любопытный нос в окно, а потом уже распахнул дверь и, с видом великой оскорблённости, разглядывая незнакомца. Инфирмукс и Бьеккель смотрели друг на друга так, словно были из разных вселенных, которые не должны пересекаться, но вот они стоят напротив и пытаются понять, когда мир сошёл с ума.

— Господин Дарг! Безмерно рад встрече! — всплеснул руками кутюрье. — Что это за... эм... кхм... кто это с вами? Такой очаровательный юноша... а одежду, я так понимаю, позаимствовал у нергальских сепаратистов? Не хватает только балаклавы!

При дворе поговаривали, что за острое словцо и тонкое пренебрежение к ряду придворных особ Бьеккелю чуть было не отрезали язык. Но, учитывая, что «чуть было» не считается, мастер всё ещё представлял угрозу для особо впечатлительных.

Инфирмукс покосился на Леонарда и удивлённо проговорил:

— Что это за ряженый гоблин?

Пожалуй, более ужасного оскорбления, чем зваться гоблином, эльфийский полукровка — низкорослый и уродливо-симпатичный Лантифэрс — представить не мог. Гоблинской крови у него всего четверть, но и этого хватало, чтобы маскировать комплексы в ярких дорогих тканях. Впрочем, это не мешало мастеру создавать действительно восхитительные наряды.

Хищники. Не аристократы стояли перед ним, заслоняя Кириона собой. Маркиза — вероломная самка, которая за своих без раздумий вцепится в горло и не отпустит, даже если её будет рвать на части весь хтонический «пантеон». Маркиз с расстояния казался прожжённым сибаритом, но цепкий взгляд Инфирмукса скользнул по шрамам на лице, шее, на крепких кистях и безошибочно узнал тень пыточной. Такое не спутаешь, когда видел это на собственном теле десятки раз. Следы давным‑давно сожгла регенерация: плоть Владыки Некроделлы не имела права трескаться. Он сам сформулировал себе правило: клинок должен сверкать, а не ржаветь. Тела утилитарны. Его — создано для войны.

Если Анкалимирион не свёл шрамы, значит, над ним либо «очень хорошо поработали», либо он оставил их сознательно. Немногие выдерживают долгие пытки и остаются в трезвом рассудке. Уже одно то, что этот эльф держит в крепком кулаке Род такого масштаба, говорило о многом, а шрамы лишь дополняли картину. Всё это Инфирмукс оценил за долю секунды, принимая открытую, расслабленную позу, разворачивая ладони к хозяевам дома, давая понять: «я здесь как союзник, не как угроза».

— Алассэлайро, — повторил он, будто пробуя имя на вкус. Оно ему понравилось. — Радость лета. Вашему сыну подходит. А дальше? Кирион — это ведь не полное имя, верно?

Он прекрасно понимал: полностью спрятать инстинкты не получится. Эти двое не случайные салонные аристократы с Лиреи. Они увидят, как меняется его пластика рядом с их сыном, как на долю секунды расширяются зрачки, как алым наливается радужка. Особенно это почувствует мать — самки слишком чутки к мельчайшим движениям опасных хищников, стоящих рядом с их детьми. Вопрос был только в том, сумеют ли они правильно прочитать, что именно прячется за этим взглядом.

— Мы искренне рады увидеть вас в своём доме, — наследник был почти зеркалом Кириона. Те же кудри, только более взъерошенные, те же мягкие черты, уже начавшие заостряться. В движениях — отточенность фехтовальщика, в глазах — осторожная дерзость подростка, недавно взявшего в руки оружие. Инфирмукс прислушался к Зову, проверяя, как он отзовётся на этого птенца. Под рёбрами осталось тихо.

— Всенепременно. Некроделла будет дорожить столь благородным и надёжным союзником, — ровно ответил он на все вежливые реверансы и аккуратные «крючки» политических намёков.

При слове «драконолич» глаза Кириона вспыхнули живым, почти детским восторгом. При «защитном куполе» он чуть поблёк, но интерес к артефакту всё ещё звенел в каждом его движении. Зов чутко откликался на желание птенца, которого признал: Инфирмукс почувствовал, как в нём самом что‑то отзывается на это жадное, сосредоточенное любопытство.

Они проследовали в кабинет. В тесном помещении защитные артефакты были расставлены, как детали изящной ловушки. Он слишком хорошо представлял, чего боится леди де Сильнир: увидеть своего ребёнка распотрашённым, не успев встать между ним и древним хищником. Она не успеет — ни по скорости, ни по силе. Сердце у неё всё равно сорвётся в бешеный галоп, когда Инфирмукс подойдёт ближе и коснётся Кириона. Возможно, тело рванётся вперёд само, на чистом рефлексе, чтобы вытолкнуть его из‑под когтей Владыки. Он учитывал и это тоже.

Кирион задвинул шторы и стал раздеваться. Сначала перчатка. Потом верхняя одежда, слоями сползающая с плеч, словно снимают покров с тщательно скрытого кошмара. Инфирмукс не двигался, давая родителям время свыкнуться с тем, как именно сейчас ощущается его присутствие. В кабинет к ним вошёл не доверенный семейный врач и не давний друг Дома, а смертоносная Тварь, на чьих руках сотни тысяч жизней таких же юных существ.

Чёрная чешуя с глубоким аметистовым отливом, будто климбахский закат, покрывала руку подростка от пальцев до самого плеча. Инфирмукс слушал рассказ и видел иное: как мальчишка зажимает рот ладонью, чтобы не разбудить дом своим плачем; как грызёт губы до крови, лишь бы не позвать на помощь; как вцепляется в постель, когда зуд переходит в огонь. Внутри него болезненно дёрнулось что‑то древнее, звериное. На миг он едва не потянулся к Кириону, чтобы прижать к себе и закрыть всем телом от любого ужаса снаружи. Зов упрямо поднимал инстинкты из мутной глубины, где человек и монстр сливались в одно существо.

— «Вот был бы скандал, сделай ты это», — ехидно отозвался в сознании Эреб. — «Знаешь, я, пожалуй, заранее напишу речь в твою защиту: про инстинкты хтоников и Зов, если тебя прижмут к стенке местные органы...»

— «Какие, к Бездне, органы?» — Инфирмукс не отрывал взгляда от чешуи, собирая по крупицам целостную картину.

— «По защите прав несовершеннолетних, например. Или ещё какие. В Лирее их много», — хтон тихо хохотнул.

Инфирмукс медленно снял чёрный жилет, остался в рубашке — жестом показывая: он не прячет оружия. О том, что оружием является он весь, от первого позвонка до кончика когтя, цивилизованные миры предпочитали не думать. Те, кто не знал, кем он является на самом деле, редко сразу видели угрозу. Повесив жилет на спинку кресла, он медленно, подчёркнуто читаемо для Алькамириэль, подошёл к Кириону. Расстегнул манжеты, закатал рукава до локтей.

— Я понял. Сначала заражение отступило, потом начался рецидив и уже полноценная мутация, — его голос звучал спокойно, будто он держал ситуацию в руках. — Присядь сюда, — он переставил стул в центр комнаты и развернул его боком. — Так будет удобнее.

Поймал взгляд маркизы.

— Леди Алькамириэль, вы понимаете, что если бы я хотел причинить вашему сыну вред, я смог бы сделать это бессчётное количество раз ещё две недели назад, когда он был у меня. Сейчас мне нужно его осмотреть. Я буду вслух комментировать все действия. Следите. Но не мешайте.

В воздухе тонко запахло солью — слёзы скатывались по щекам Кириона, поблёскивая при свете ламп, а глаза сияли неестественным, почти неоновым светом. Инфирмукс плавно опустился перед ним на корточки, выровняв уровень взгляда.

— Ты молодец, — мягко сказал он. — Держишься крепко. Но в следующий раз не запирай это в себе. Я ведь ясно сказал: ты можешь позвать меня в любое время, если твоё тело начнёт меняться.

Пальцы осторожно коснулись его лица, удержали за щёки. Движение было вроде бы деловым, но ладони впитали в себя тёплую, солёную влагу — и Инфирмукс позволил себе на миг вытереть подростку слёзы.

— Я должен осмотреть его радужку, — пояснил он, коротко глянув на чету де Сильнир.

Он чуть приподнял Кириону подбородок, разворачивая лицо к свету.

— Держи так, — велел тихо.

Ладони вспыхнули ровным пламенем — быстрый, ритуальный жест очищения. Затем кончики пальцев осторожно потянули веки в стороны. Активировав магическое зрение, он увидел, как энергетическая сеть паразита уже просочилась почти во всё тело. Трансформация только набирала силу, но остановить её обычными методами было бы так же невозможно, как остановить расширение Вселенной.

Он хотел сказать вслух: «в тебе нет ничего лишнего, всё это уже твоё». Но проглотил слова.

Поднявшись, Инфирмукс провёл ладонью по чешуе, сверху вниз и обратно, смещая давление. Потом пальцы скользнули к шее и на спину. Острый коготь поддел одну из чешуек и осторожно приподнял край, внедряясь кончиком внутрь, не касаясь живой ткани.

— Больно? — спокойно уточнил он. Выслушал ответ и продолжил: — Сейчас я пущу по твой чешуе слабые разряды. Сначала — исцеляющую магию. Затем — некроз. Я хочу увидеть, реагирует ли это как болезнь, которую можно вычистить на клеточном уровне, или как часть твоего тела, которая будет сопротивляться отмиранию.

Он и так знал, что увидит, но ему была нужна честная реакция организма — чтобы понять, насколько близко он к берсерку.

Инфирмукс, слегка забывшись, наклонился так близко, что между ними почти не осталось воздуха, и тихо бросил телепатически:

— «Если вдруг почувствуешь, что хочешь меня убить, хотя бы успей об этом сказать».

Он не боялся, что сработают боевые рефлексы. Его Зов не позволил бы телу нанести птенцу серьёзный вред, даже в случайной вспышке. Скорее пострадает он сам.

Один за другим мягкие импульсы магии уходили в руку — с паузами в десять секунд. Они расходились огненными кругами по коже, костям, неприятно тянули спину. Реакция была однозначной: паразит въелся слишком глубоко. На уровне клеток, на уровне энергетики он уже не отделялся от самого Кириона. В теле не ощущалось чужеродной опухоли — лишь цельный, новый организм. Тот Кирион, которого Инфирмукс впервые вытащил из лап хтона у метеорита, и этот, сидящий перед ним, были физически двумя разными версиями одного существа.

Он выдохнул.

— Сейчас мне нужно провести диагностику через кровь, — произнёс он уже вслух. — Для хтоников это стандартная процедура. Я трансформирую когти, аккуратно проткну руку там, где нет важных сосудов, а затем позволю этой крови войти в мой организм. Эреб подключится к хтон‑сети. Нам нужны данные. Процедура не нанесёт вреда и серьёзной боли.

Поймав немой, напряжённый кивок маркизы, он вытянул руку. Чёрные когти выдвинулись. Осторожным движением он проколол кожу ниже сгиба локтя. Чёрно‑алая кровь стекла тонкой струйкой, и Инфирмукс медленно слизнул её с когтя.

— «Нет», — почти сразу отозвался Эреб. — «Не откатить. Слишком глубинные изменения. Они будут идти дальше и менять его всё сильнее. Прости, Инфирмукс, но тут я бессилен. Ты хочешь вытащить из него паразита, но паразита уже нет. Есть один цельный мутант…»

Инфирмукс выпрямился. На лице проступила жёсткость, скулы резко очертили тени.

— Дайте мне заключение вашего семейного врача, — голос стал твёрже. В нём впервые за всё время отчётливо прозвучала тревога.

Он быстро пробежался по тексту и по результатам анализов. Затем поднял глаза и по очереди встретился взглядом с матерью и отцом Кириона.

— Случай крайне сложный. Лгать не стану, — сказал ровно. — Ваш сын не становится хтоником в привычном вам смысле. Но Аркхейм богат аномалиями. Тот хтон, который его заразил, был внеранговым и аномальным. Думаю, вы понимаете, что это значит: чудовище, не вписывающееся в классификацию, сочетающее свойства разных типов. И прогноз по нему нельзя взять из справочника.

Сделал паузу.

— В крови и в глазах Кириона уже проявляются признаки зарождающегося иммунитета к радиации Климбаха. Скорее всего, через пару‑тройку месяцев он оформится полностью. У него не будет классической ауры хтоника. Но для большинства людей это не имеет значения. Они увидят «нечто» и либо отнесут его к моему племени, либо к опасным мутантам. А это практически одно и то же.

Он говорил прямо, без попытки сгладить углы.

— Я не запугиваю вас, я готовлю. Сейчас могу обещать одно: Кирион не потеряет разум сразу. Трансформация пойдёт глубоко, как при хтонофикации, но другим путём. Шансы остаться собой есть. Просто «собой», изменённым до самой основы.

— Чем вы его кормили? — вопрос прорезал воздух жёстче, чем он хотел. — Сейчас ему недостаточно обычного мяса. Ему нужна белковая пища, насыщенная сырой энергией — той, что течёт в магических организмах.

Он дал им секунду переварить сказанное.

— Не обязательно разумных, — добавил он уже сухо‑деловым тоном. — Но достаточно сильных в магическом плане, чтобы после обработки пища сохранила свойства. — Для Климбаха это был популярный сугубо утилитарный подход.

Нужно было подвести черту.

— Я не думаю, что ваш семейный врач или стандартные клиники Лиреи смогут помочь. Это прецедент. Таких случаев не было и не будет: два одинаковых хтона не существует. И два одинаковых исхода — тоже. С высокой вероятностью единственное место, где вашему сыну смогут реально помочь, — это Климбах.

— Его зовут Алассэлайро Ильмакирион... один из немногих членов нашей семьи, кто пользуется именем судьбы, а не родовым.

— Скользящий в звёздном свете? — за почти две тысячи лет Инфирмукс выучил десятки языков и диалектов, но даже так мог ошибиться в переводе на аркхеймский. — Достойное имя. Я не удивлён, что оно нашло именно его.

Концепция «имени судьбы» встречалась и на Климбахе, но в дико местных вариациях. Где‑то его выбирали старейшины через полубезумные гадания, в богатых племенах смыслы генерировали артефакты, а у хтоников вообще имелась своя система «хронических» имён: их нельзя просто взять по желанию. Имя закреплялось только после негласного одобрения «хтон‑сети». Инфирмукс с тёплой злостью вспомнил, как смертельно обиделся на Эреба, давшего ему имя, которое в переводе с чужого языка означало «Чужак». Со временем обида прошла, имя осталось. Сейчас он уже не отделял себя от него и прекрасно понимал, зачем хтон перечеркнул первые семнадцать лет его жизни: не только для того, чтобы провести рубикон между Цирконом и Климбахом, но и ради собственного «импринтинга». Имена дают родители, так Эреб вбил в его жизнь своё знамя.

Ревность и материнский страх маркизы Инфирмукс чувствовал кожей. Взгляд, голос, запах, дыхание — всё выдавало её сильнее любых слов. Судорожная жилка на шее, блеск глаз, почти лихорадочный. Но именно такие матери умеют принимать решения, которые детям кажутся жестокими, а потом оборачиваются благодарностью и почтением. Нужна особая сила, чтобы отдать своего ребёнка чужаку. На секунду ему показалось, что Алькамириэль действительно рванёт к нему через весь кабинет и вцепится в горло похлеще любой климбахской борзой. Но вспышку ярости погасила ладонь мужа на её плече.

Способность Инфирмукса считывать малейшие изменения в чужом теле играла ему на руку. Вот эльфийку отрезвляет поддержка супруга. Вот бешеный пульс чуть замедляется, сознание возвращается в трезвость. Комбинация импульсов, вспышек ауры, ритма крови и запаха была знакомой. Маркиза начала просчитывать выгоды, которые может получить её ребёнок от связи с одним из Владык Климбаха. На лице Инфирмукса мелькнула едва заметная улыбка. Не снисходительная — уважительная. Деловая хватка у леди на зависть многим.

Алькамириэль жадно следила за каждым его движением подле сына. От неё не укрылось ни аккуратное касание щёк, ни бережное поддевание чешуи. Материнский инстинкт по силе ничем не уступал стайному. Когда их взгляды встретились, он примерно понимал, что чувствует женщина. Сам испытывал похожее — к немногим птенцам, которых Зов признал «совсем своими», не просто учениками. За тысячу лет жизни он мог гордиться тем, во что они выросли.

Когда заговорил маркиз, Инфирмукс уже не улыбался. Взгляд стал жёстким.

Значит, кормили драконьим мясом. Один из лучших вариантов.

— Хорошо, — коротко кивнул он. — Это очень хорошо, маркиз Анкалимирион. Считайте, что последние четыре дня значительно отсрочили трансформацию мозга. С мясом магически одарённых разумных у нас проще. Я могу это устроить.

Он не говорил прямо: «я заберу вашего сына». Теоретически никто не мешал организовать поставки с Климбаха на Лирею. Проблемой обернётся лишь контрабанда: цивилизованные миры эонов не одобряли каннибализм, а хтонократия его не запрещала. Решение о судьбе сына семья должна принять самостоятельно. Без прямого давления. Он и так уже припечатал их фразой «помочь реально могут только на Климбахе».

Слова маркиза о наставнике прозвучали, точно удар под дых. Инфирмукс молчал, испытующе глядя на склонившегося Анкалимириона. По‑хорошему, он обязан отказаться. Владыка — не тот, кто может возиться с птенцами. Даже в бытность мятежником на нём не висела сотня миллионов жизней. Не нужно было думать о прорывах, террористах и о том, чем завтра кормить свой народ. Тогда он мог позволить себе двух птенцов и полностью отдаться Зову, как дикое животное, которому позволено следовать инстинкту. Его истинный Зов всегда был чудовищно сильным и часто лежал в основе побратимских связей. На Климбахе иначе не выживают: без стаи ты труп, а чем стая больше и прочнее, тем крепче твои собственные позиции.

Сейчас он был Владыкой Некроделлы, а не просто хтоником. Если бы в этом мире ещё оставался кто‑то, чьё слово могло бы перечеркнуть его решение, не оставив выбора. Но последний, кто имел на него такое влияние, уже мёртв — убит его же рукой.

Но на словах «вверяет вам» Зов внутри Инфирмукса возликовал радостью так, словно не минуло веков пустоты. Внутри хотелось рассмеяться от одной мысли, что он всерьёз помышлял о своей «окончательной гибели» в качестве старшего хищника. Вот только смешно не было. Головой он понимал: Владыка не тот, кто может позволить себе птенца.

Губы всё равно сказали:

— Для этого Владыки — огромная честь принять под своё покровительство второго наследника рода де Сильнир, Алассэлайро Ильмакириона, — он запнулся, подбирая слова. В глазах Алькамириэль всё ещё сидел древний материнский ужас: она отдаёт сына чудовищу и не питает на его счет иллюзий.

— Позвольте мне принять на себя эту ответственность, как подобает Владыке хтонократии. Эреб, зафиксируй хтоническую клятву.

Пространство вокруг дёрнулось, вспыхнуло. Инфирмукс отступил, давая Эребу развернуться. Хтон в меньшей форме обвился вокруг него кольцами, точно костяной терновник.

— Клянусь быть Алассэлайро Ильмакириону достойным названным отцом, — голос Инфирмукса стал ниже. — Защищать его на пределе своих сил. Не унижать его личности, чести и достоинства. Заботиться о его нуждах и развивать его целиком. Относиться с отцовской любовью и заботой.

Огненное пламя Эреба впиталось в кожу, ушло в кости. Инфирмукс был уверен: если маркиз готовился, то уже читал про хтонические клятвы и понимал, что они значат.

Разумеется, Кирион не хотел на Климбах. Так же, как когда‑то семнадцатилетний Симбер не желал туда. Сейчас они похожи, как две версии одного упрямства. Если бы Симбер остался на Цирконе, его добили бы те, кто устроил удачное покушение на его родителей. Если Кирион останется на Лирее — его риск умереть не меньше.

— Это не навсегда, Кирион, — мягко сказал Инфирмукс, проводя ладонью по рыжим кудрям. Зов внутри рвался, жаждал забрать птенца прямо сейчас. Болезненное сладкое чувство кружило голову и одновременно отрезвляло.

— На время. И, кстати, ты сам говорил, что не против посмотреть на Климбах. Просто это случится чуть раньше, чем мы планировали. Обязательно настроим артефакты связи — ты сможешь говорить с родителями, когда пожелаешь. В моем дворце есть стационарный портал, его можно привязать к вашим координатам. Захочешь — будешь навещать дом хоть каждую неделю.

Взгляд всё время возвращался к Кириону. В отличие от прошлых недель, подросток перед ним по настоящему живой, а не фантом. Наверное, не стоило так смотреть. Иначе кто‑нибудь из родни решит, что Владыка собирается его сожрать. Не метафорически.

— Дальше я предлагаю вот что, — он повернулся к чете. — Пусть слуги соберут Алассэлайро всё, что нужно в долгий визит. Все расходы по его содержанию беру на себя. А мы с вами обсудим основные вехи политического сотрудничества. Детали доработают дипломаты. Согласны?

[center]***[/center]

Прощание вышло долгим. Инфирмукс прекрасно понимал: такой финал никто из них сегодня не планировал. Он смеренно ждал, пока все наобнимают Кириона, сам тем временем убирал багаж в пространственный карман. Эреб парил над полем, как костяной поезд, готовый увезти их в другой мир.

— Мы будем на связи, — бросил Инфирмукс на прощание, усаживая Кириона между рогами Эреба и фиксируя удерживающей магией.

Хтон взмыл в воздух, купол защиты сомкнулся, и они выстрелили вверх. Через считанные секунды пронзили стратосферу, впереди развёлся портал на Климбах.

— Сразу во дворец не полетим, — сказал он, когда воздух вокруг стал гуще. — Сначала пролетим над столицей. Пандемониум — один из старейших городов Некроделлы.

Пандемониум поднимался навстречу, словно каскад чёрных кристаллов. Город не расползался пятном — он рос вверх, зубцами и шпилями, словно десятки готических цитаделей и соборов связал мостами безумный бог. Мощёные улицы терялись в тени башен. То тут, то там виднелись виадуки, арки, цепные переходы. Уже смеркалось, свет исходил не от солнца, а от магических огней: из резных фонарей с кристаллическими навершиями, из витражей, из линий пентаграмм на площадях.

С высоты Пандемониум напоминал живого опасного монстра. Циклопический лабиринт башен и арок, по которым текли потоки людей, где‑то на нижних уровнях трущоб клубился магический смог, и архитектура там напоминала рваное безумие. Выше воздух чист — там жили те, кто мог себе это позволить. Между шпилями иногда пролетали чёрные силуэты хтонов и монстров, которыми управляли погонщики, — стражи, курьеры, чьи‑то питомцы. Город был гипнотически прекрасен и враждебен одновременно: слишком «ощеренный», чтобы забыть, где находишься. Не типичная лирейская агломерация, а цельная манифестация хтонократии: красиво, величественно и так, чтобы любой гость сразу понимал, что его здесь могут как вознести, так и сожрать заживо.

Пока говорил, внутри уже вертел варианты. Как представить Кириона? Формально он не хтоник. Злые языки скажут, что Владыка поехал головой, если признал птенца в таком существе. Самого Инфирмукса это мало волновало, а вот проблемы Кириону создать могло.

— Как тебе столица, нравится? — спросил он уже тише, только сейчас поймал себя на том, что улыбается. Зов внутри урчал довольным зверем: птенец был рядом, живой, под его крылом.

[center][/center]

[center][/center]

Горизонт сжал их в кольцо раскалённого песка, вздыбленного барханами и истерзанного кровавыми росчерками Архея. Портал за спиной схлопнулся, осыпав кожу на шее и плечах горячими искрами. Инфирмукс зажмурился — свет ударил по глазам резко и тяжело, — но даже так он увидел вдалеке тени парящих островов, похожих на всплывшие на поверхность туши морских тварей.

Тело обросло хтонической бронёй, потенциально гася внезапные удары, которые здесь прилетают без предупреждения и сразу насмерть. Песок просел под подошвами, словно земля жила своей собственной жизнью. Шанго, похоже, дышал этим жаром, как родным. Инфирмукс шёл следом, не спуская взгляда с широкой спины хтона. Массивная фигура Альрика всё ещё цепляла фантомной болью той схватки, что случилась всего неделю назад. Альрик — верный пёс Уробороса, правильнее сказать, адский волкодав, — во главе отряда уложил почти два десятка мятежников, а потом встретил их предводителя на горе трупов. Чужих от своих там уже не отличить.

Инфирмукс солгал бы, сказав, что хочет стереть его лишь из совести и ради выгод в идеологической игре. Как ни претило ему всё это изуверство над хтонами-симбионтами, в решении оставалось слишком много личного: под рёбрами вспыхнула горячая, примитивная жажда — уничтожить не только Альрика, но и всё, что тот называл своим.

Бархан дёрнулся, как раненый зверь, и на секунду ушёл из-под ног. Инфирмукс оттолкнулся, разворачивая корпус; тело взвелось пружиной, послушной инстинктам, которые он оттачивал сотни лет в мясорубке Климбаха.

Песок взорвался. Из-под поверхности вылетела циклопическая бронированная морда. Массивные челюсти с хрустом сомкнулись там, где он стоял миг назад. Инфирмукс ушёл в сторону на чистых рефлексах. Костяной хвост взметнул брызги песка, удерживая равновесие. Раскалённое дыхание твари полоснуло по спине, докрасна нагревая верхний слой брони.

— Охеренный сервис. Пустыня сегодня особенно гостеприимна, — хрипло усмехнулся, уходя чуть ниже по склону и разворачиваясь к зверю.

Пространство завибрировало, и магия вокруг будто начала оседать. Разрушитель создавал вокруг мощное антиполе — худший расклад для любого заклинателя.

— Отлично, — оскалился Инфирмукс. — Я скучал по нормальной драке.

— «Шанго, я выведу его на ярость, заходи из слепой зоны...» — мысленный оклик ушёл, но дикий хтон и не думал подстраиваться.

Разрушитель, словно забыв об Инфирмуксе, нёсся на Шанго с той же неимоверной скоростью, всё шире раскрывая пасть. Один удар сердца — и пустыню пронзил рёв. Волна звука врезалась в сородича, как невидимый таран.

Инфирмукс рванул вперёд, хотя нутром понимал, что опаздывает. Надо хотя бы сбить траекторию удара. Песок не давал нормально разогнаться. Пришлось гнать себя быстрее, почти вразрез с физикой, выжимая из тела остатки инерции. Он взмыл, когда дистанция стала терпимой. На секунду вцепился когтями в бронированную спину, чувствуя под ладонями живую, злую мощь, — и выстрелил собой вдоль покатого тела к голове, скользя по чешуе, как по крыше мчащегося поезда. Тормознул уже на гребне.

Чёрный костяной хвост взметнулся дугой, как кнут, и рубанул зверя по глазам. Глазницу не выбило, но броня треснула на виске и вдоль морды. Разрушитель только зарычал и врезался ещё упрямее, будто решил, что в этой части пустыни не бывать двум хтонам сразу.

Пришлось рвануть назад, уходя в угол и удерживаясь на хребте несущегося зверя, как на борту бешеного корабля. Под прямой захват челюстей попадать категорически не хотелось.

— Шанго! — рявкнул он, перекрикивая ревущий ветер. — Не хочешь такого красавца в стаю?! Не станет своим — пойдёт на вертел!

Зов — штука капризная, особенно когда бьёшь им, будучи привязанным собственным хвостом к живой ракете. Оставалось надеяться, что хтон-Шанго, совсем недавно выбравшийся в человеческий мир, поймёт простую мысль Инфирмукса: дикого можно не только убить, но и подчинить.

Под рёбрами саднило теплом: хтонический Зов пел своё упрямое «Стая. Стая. Стая». Инфирмукс поморщился, одёргивая инстинктовое удовлетворение. Хтон подчинён, связка с симбионтом Альрика и Разрушителем есть, но вместо драйва от слаженной работы он ощущал лишь пустоту. Ни на кого по-настоящему не мог опереться.

Зато плюсы были весомыми, и ради них он рискнул. Теперь почти «рептильным мозгом» чувствовал, где находятся свои, даже без магии, словно в их хтоническом пространстве возникла тяжёлая гравитационная воронка, и все они кружили вокруг неё, зная координаты друг друга. Разрушитель совсем недалеко, к югу, вынырнул из песка и замер. В голову тут же пришла картинка: огромный страшный хтон переворачивается на спину, как майский жук, и подставляет пузо. Ну да, они там уже предаются стайным играм, а он тут в песке прячется.

Инфирмукс поймал себя на уколе зависти. Ему самому хотелось хлопнуть по этому бронированному пузу — не только ради забавы, но и чтобы закрепить связку. Простимулировать зверя, укрепить «своего». Ласка и чудовищу приятна; такого потом и сложнее перехватить.

— Хватит, — выругался он на самого себя, — не время думать о ерунде.

Сосредоточился на обстановке. Песчаная буря набирала силу. Песчинки облепляли одежду и броню, обводя контуры тела, но это пока не пугало. Держись на расстоянии пары десятков метров и пользуйся рельефом — и в лучшем случае тебя примут за обычное пятно или за игру света в хабубе.

— Гравициклы, сука... — Инфирмукс сжал зубы. — Пока народ Стигии уже второй день жрут хтоны, а деревни у Нергала дохнут от засухи и мутагенов, эти уёбки катаются по пустыне на гравициклах...

Треск рации полоснул по слуху, уже и так обострённому. Значит, почувствовали: контроль над хтоном ушёл к чужим. Перехватить такую тварь не просто, если погонщик толковый. Но у них с Шанго преимущество: оба — сильные хтоники с ярким стайным зовом.

Пока за Шанго он особенно не беспокоился. Тот, во‑первых, наверняка чувствует, где сейчас Инфирмукс, а во‑вторых, уже сам прекрасно ориентируется в хаосе. Не птенец. Хотя именно незнание, что этот зверь вытворит в следующую минуту, поднимало нервную волну до самой глотки.

— «Ты мог бы всё это остановить ещё в начале...» — ехидный голос Эреба прозвучал прямо под черепом. — « А теперь, если вас здесь положат, винить придётся только свою глупость и никому не нужное благородство».

Возразить по факту было нечего.

— Не нуди, — процедил Инфирмукс, но тут же захлопнул рот — песок лез внутрь.

Он вёл преследование двух патрульных и в какой‑то момент потерял их в мутной ржавой мгле.

— «Тук‑тук», — мягко постучался он мысленно к Шанго. Секунда. — «Тук‑тук‑тук». — Если тот не отзовётся, связь сама упростится до шёпота на краю восприятия. — «Ты цел? Патруль семь секунд назад был на девять часов от меня, я потерял след. Могу скинуть последние координаты».

Инфирмукс рассчитывал, что за века немого плена Шанго научился чувствовать стаю и хотя бы примерно улавливать диспозицию.

— «Они идут к гравициклам», — продолжил он, проговаривая вслух всё, что казалось важным. — «Если их не остановить сейчас, дальше будет куда сложнее преследовать».

И тут его кольнула идея — резкая, как вспышка. Не факт, что сработает, но шанс был.

— «Слушай... ты же был свидетелем его жизни. Что там за гравициклы? Модели? Или кинь образы. Я попробую развернуть гравитационный анализатор, если не сможем их обнаружить. Скорее всего они сейчас заглушены, но многие оставляют след на стоянке. Если техника не дешёвая, там, скорее всего, стоит маскировка... значит, придётся разворачивать мощное поле. Его заметят. Сможешь прикрыть?»

Он на миг замолчал, прислушиваясь к отзвукам боя и Зова.
Альрик неплохо владел магией пространства.