— Ты боишься потерять себя, признайся. Насколько сильно ты воспринимаешь эти изменения, будто маленькую смерть? Один человек умер, когда нажали переключатель, а новый родился… да? Но подсознание задаёт вопрос: тот ли это человек или чужак в его шкуре? Тебя пугает страх людей? Люди всего боятся, Кирион, такова их природа: войн, катастроф, других людей, боли и смерти, а ещё конкуренции, тараканов, предательства, старости, слабости, высоты, воды, огня, птичьих перьев, снов, самих себя и особенно того, чего не понимают. Тебя пугает их страх, и в этом нет ничего плохого. Я бы сказал: пусть боятся. Страх помогал выживать на протяжении тысячелетий.

Кирион прикусил губу, а Инфирмукс прислушался к всё усиливающимся шагам. Время на разговор было, но времени на него оставалось всё меньше.

— Кирион, мы все меняемся и без генетических пороков. Ты ещё юн и по меркам эльфов твоего рода, насколько я могу судить, ещё не до конца завершил своё становление юношей, а психологически — подростка. Даже не будь в твоём клане подобной черты, ты всё равно изменишься. Ребёнок становится подростком, подросток — юношей, юноша — мужчиной, мужчина — старцем. Система может сломаться, если ты бессмертен, и в конце пути тебя могут ждать совершенно неожиданные метаморфозы. Например, ты можешь стать древней тварью, которой пугают чудовищ. Главная проблема всех этих эмоциональных моментов в том, что мы боимся того, что не способны контролировать. Ты боишься умереть, впустив в своё тело чужака; потерять себя, неожиданно обнаружив в себе любовь к кровавому садизму.

Оставалось совсем немного времени, Марк должен был оказаться здесь с минуты на минуту.

— Вряд ли тебя это успокоит, но я кое-что тебе расскажу. Твоя семья занимает действительно очень высокое положение, насколько меня поставил в известность Эреб, она близка к королевской. Так вот, в мире людей невозможно выдержать конкуренцию, если твой генетический порок делает тебя безмозглым тираном, стремящимся только к удовлетворению своих кровавых влажных фантазий. Общество так не работает, Кирион. Чтобы забраться на такую высоту и продержаться на ней настолько долго, людям нужно множество талантов и навыков, в том числе социальных. Получать удовольствие от убийства тех, кто хотел убить тебя… или хотел навредить твоим детям… чёрт, я тоже от этого кайфую. А ещё мне нравится смотреть, как новорождённые и ещё вчера спасённые из застенков работорговцев хтоники сегодня убивают и пожирают своих мучителей. Готов на это вечно смотреть. Жрут они, а радуюсь я. Считается ли это безумием? Зависит от того, кто смотрит. Культура решает многие аспекты морали. На Климбахе убийства и каннибализм не являются табу. Если бы не генетические пороки, инцест не являлся бы табу для многих рас. Так и с удовольствием от убийств. Цивилизованное общество намеренно культивирует в людях гуманизм и миролюбие, потому что так удобнее и легче управлять массами. Убийство — самое эффективное решение, если ты не можешь договориться и поиметь с человека выгоду, но твой клан не такой: если бы они резали народ напропалую, не умея договариваться, то никогда не достигли бы подобного положения. Подумай на досуге, настолько ли всё плохо, как ты нарисовал это себе в голове. Когда я говорю тебе о том, что не существует добра и зла, это значит также, что оно существует одновременно и всегда ходит парой. В каждом человеке есть и то, и другое, причём в разные периоды жизни процентное наполнение может меняться.

Когда Кирион склонился, Инфирмукс положил руку ему на спину, поглаживая вдоль позвоночника вверх и в конце прижимая голову к своему плечу в чисто родительской ласке. Склонившись ближе, уже сам шепнул ему на ухо, чувствуя запах волос и мальчишеской кожи — сладковатый и пряный, чуть металлический от крови.

— Говоришь так, словно у каждого лишь одно предназначение, и если не оно, то никакое другое. Любой выбор, к которому стремится твоё сердце, будет правильным.

— Ведь не зря говорят: где родился, там и пригодился?

— Ты запираешь себя в рамки и сам боишься этих рамок, — голос Инфирмукса стал тише, он говорил практически одними губами, из-за чего Кириона пришлось притиснуть к себе ещё ближе. — Открою тебе один секрет, только это не фигуральное выражение. Договоримся с тобой, что это будет только наш секрет, и никто никогда об этом не узнает? Секрет этот состоит из двух частей. Моё настоящее имя — Симбер, его мне дали родители почти два тысячелетия назад, когда Циркон ещё не был тем, чем он есть сейчас. Моё второе имя — Инфирмукс, и это имя дал мне Эреб. На языке Эреба, прошлого его мира, о котором он практически ничего не помнит, это имя имеет два определения… Первое — Тёмный эфир. Второе — Чужак. Так что мы вернулись к тому, с чего начали. Симбер погиб два тысячелетия назад, он не смог стать тем, кем хотели видеть его родители, — успешным дипломатом, консулом и просто человеком, вооружённым лишь словом. На его место пришёл Чужак и сделал его чудовищем. Но был ли у Чужака выбор? И был ли он у Симбера? Сам Симбер желал только одного — поступить в кадетский корпус и пойти на военную службу, а после — в Легион. Но вопреки желаниям аристократического клана занимался совершенно другими вещами: таскался по трущобам Циркона, вошкался с трущобской беднотой и создавал своим благородным родителям проблемы недостойным поведением. На тот момент времени он не пригодился там, где был рождён. Но Симбер не умер навсегда. Чужак оказался ему не врагом, а другом, вот только трагедия в том, что Симбер этого не понимает. Он вернулся и осуществил свою мечту… и ты до сих пор думаешь, что у человека только один путь?

Кирион, представь, что какой бы путь ты ни выбрал, он окажется правильным. В какой-то момент ты можешь решить, что тебе нужно выбрать другой путь, и новый тоже будет правильным. В этом и состоит жизнь. Ты сможешь себя реализовать, потому что для реализации у тебя есть все необходимые качества и условия.

Ты очень талантливый артефактор, я знаю, о чём говорю. Поверь, за две тысячи лет даже харотская макака научится в этом разбираться. Если ты решил быть им, то это твой выбор, и окружающие должны его уважать. Но как они будут уважать его, если ты и сам ещё не до конца решил, достоин ли этот выбор уважения? Я скажу, что достоин. Артефакторы Некроделлы, которые сражались на невидимом фронте, спасли больше жизней своими артефактами, чем многие солдаты. Такова правда. А что скажешь ты?

Инфирмукс похлопал его по плечу и отпустил. Выслушав ответ Кириона, он мягко проговорил:

— Запомни место, на котором мы остановились, и когда всё закончится, мы продолжим с тобой отсюда, если захочешь.

Марк оказался сильным, возможно, он мог бы даже потягаться за звание воеводы в каком-нибудь крупном домене. Ловкий, быстрый, с молниеносными реакциями, а ещё выносливый, из-за чего удары, даже очень сильные удары древнего хтоника, не становились для него летальными.

Их смертоносная схватка походила на гротескный кровавый танец, где любая попытка перехвата инициативы жестоко наказывалась Инфирмуксом, но, несмотря на все удары, он никак не мог проломить противнику позвоночник. В какой-то момент хтоник обернулся и увидел, как Кириона бьют на полу. Лаборант прижал его к грязному полу и избивал. Внутри под рёбрами заклокотала горячая ярость, сглотнув вязкую слюну, Инфирмуксу показалось, что он глотает магму.

Его птенца избивали на полу! Кажется, на несколько секунд у Инфирмукса отключился мозг, оставив лишь одно кровавое желание — размазать всех здесь тонким слоем по стенам. Чтобы они не могли трогать, смотреть и даже дышать в сторону Кириона. Давненько хтоник не ощущал столь жгучей, испепеляющей ярости. У него был выбор: кинуться к Кириону и закрыть его куполом, а затем просто взорвать здесь всё, оставив только кратер. Или… ощутив волю хозяина на глубинном подсознательном уровне, Эреб материализовался в своей уместной для помещения форме — кольцом костяного огня, который эльфу совершенно не вредил, — а затем начал методично наносить удары — выверенные и болезненные — по лаборанту. Корчившегося на полу врача он проигнорировал. Крики мужчины заполнили помещение, полыхающие пламенем рёбра Эреба вонзались в мягкую податливую плоть, кромсая её, выворачивая блестящими красными цветками, выламывая кости и прожигая на коже глубокие язвы.

— Не отвлекайся, Инфирмукс. Я присмотрю за твоим эльфом.

— Стой! — закричал Марк. — Я знаю, зачем ты здесь, ты пришёл сюда за хтониками! Если убьёшь меня, никогда не сможешь их найти! Их жизнь за мою! Их за мою! Соглашайся! Скольких из твоих у нас!? Мы охотились только на Некроделле, просто там у нас база, у меня никаких к тебе личных претензий! Ты получаешь своих назад и всё, что захочешь, что угодно, а я показываю, где они, и даю тебе пароль!

Лаборант и доктор уже не жильцы, они корчились на полу, и вряд ли для Кириона составило бы труд туда подойти и добить их.

Инфирмукс остановил бой и посмотрел на эльфа, лицо которого сейчас выглядело крайне плачевно. Избитый, с опухшими щеками и расцветающими гематомами, с окровавленным ртом, он выглядел даже не жалко… Для Инфирмукса он выглядел… невыносимо.

— Хорошо. Но сперва… на колени. Видишь этого эльфийского ребёнка? Сейчас ты подползёшь к нему и будешь просить прощения, облизывая ему туфли. И только попробуй схалтурить: если будешь лизать недостаточно усердно, я отрублю тебе язык, а вместо него засуну член этого урода, — Инфирмукс кивнул на старого врача.

— Я… я… могу просто извиниться. Может быть, эльфу будет достаточно… ног… просто ног… без башмаков..? — Марка можно было понять. Во‑первых, он не был идиотом и прекрасно видел, что ни одна из его атак не нанесла хоть какого-то урона, а все атаки Инфирмукса находили цель. Лишь вопрос времени, буквально секундного, когда он окажется на том свете. Во‑вторых, обувь Кириона сейчас казалась грязной, и нежелание прикасаться к ней языком вполне понятно.

— Без башмаков ты не заслужил. Твой грязный язык не достоин касаться его кожи.

Эреб немного раскрыл кольцо, зачем-то придержав Кириона хвостом. Они с будто опасались, что Кирион откажется поучаствовать в экзекуции.

— Да ладно тебе, Кирион. Это всего лишь башмаки. Их в любом случае нужно почистить.

Марк подполз на коленях к эльфу, стремление жить перебарывало все здравые смыслы и брезгливость. Он аккуратно, пытаясь не сделать резких движений, наклонился к его стопам, аккуратно лизнув мысок.

— Я вижу, язык тебе совсем не нужен!? Усерднее лижи, тварь, — холодно отрезал Инфирмукс, показательно сделав шаг к врачу.

Марк припал к обуви Кириона, словно мучимый жаждой скиталец к роднику. Старательность его впечатлила даже Инфирмукса: причмокивая и плюясь от грязи, он с искренней старательностью очищал обувь своим ртом от крови, грязи и мелких чёрных камушков, которые прилипли к ней ещё на улице.

— Прости, эльф... прости...

— Для тебя лорд Кирион де Сильнир и на «вы».

— Простите лорд Кирион де Сильнир, простите меня за... всё... я не хотел вас... я просто ошибся...

Главная особенность касания Мидаса на самом деле состоял в том, что это, по сути, была и защитная магическая техника. Для создания подобных эффектов, позволяющих влиять на окружающие предметы и людей, требовалось изменить собственное тело. «Золото», точнее его биметаллический защитный субстрат, пропитывало ткани и прикрывало жизненно важные органы. Для разрушения подобной структуры Инфирмукс и хотел использовать Трамбальвацию, причём не просто взрыв, а клеточный взрыв. Иначе пробить голову, сердце или любой другой жизненно важный орган становилось задачей наивысшей сложности.

Базейракс просто потрясающе отвлекался на Кайроса, словно всё внутри него отзывалось на очаровательное безумие молодого хтоника. Когда дракон начал терять себя, это уже не было похоже на то, что Инфирмукс видел раньше. Берсерк… одна из его стихийных разновидностей, то есть возникающих инстинктивно. Костяной хвост дёрнул Золотого дракона вниз, пресёк прыжок, и в эту секунду Инфирмукс инициировал Трамбальвацию через касание, словно возвращая вероломство Мидаса обратно. Но чего не ожидал мятежник — так это многократно возросшей скорости и силы удара Кайроса. Внутри тела Базейракса коллапсировала броня, и Кай, словно хтонический смерч, ударил в голову, выдерживая серию ответных скоростных ударов по корпусу, которые столь щедро наносил Золотой. Он, кажется, даже не понял, что его биологическую броню аннигилировало изнутри, а Инфирмукс не сразу сообразил, что противник уже с проломленным затылком. Вот и глаз на кончике хвоста скользит под силой тяжести и падает на пол с тихим хлюпаньем. Следом грузно валится убитый мужчина.

Дальнейшее зрелище уже привычно вызывало внутри Инфирмукса горячее, будоражащее чувство. Он любил наблюдать за тем, как парное тёплое мясо проваливается в жаждущий его рот, оставляя кровавые разводы на губах и подбородке. Любил наблюдать за сильным движением челюстей, за тем, как под чужой кожей двигается кадык, когда другой хтоник сглатывает. У Инфирмукса в такие моменты под кожей разливалось электрическое тепло, похожее на лёгкое облизывание языками огромного кострища. Голова сразу становилась лёгкой, а настроение — болезненно-задорным, словно он наелся псилоцибина.

— О, а ты хорош, — наконец-то ответил, не став комментировать момент насчёт высшей магии, посчитав, что Кайрос точно хотел бы насладиться триумфом без посторонней помощи. Тем более вклад мятежного хтоника в эту победу не так уж велик. Базейракс оказался, пусть и сильным, но в некотором роде туповатым, недооценивая Кайроса, точнее, не желая видеть, каким тот стал на самом деле. Между прочим, за эту ошибку даже не хотелось над ним глумиться, потому что любой на его месте мог её совершить. Слишком уж возросли боевые способности Кая, когда тот впал в неистовство.

— Прямо с одного удара расхерачил ему череп, уважуха тебе. И… надеюсь, его сердце было вкусным. Правда, теперь… а, ладно, я хотел сделать подарок! Хочешь — принимай, хочешь — нет. Но раз уж ты вступил вместе со мной на путь мятежа…

— «Инфирмукс, он не ступил с тобой на путь мятежа, он просто принял наиболее рациональное решение. А ты уже, небось, напридумывал себе всякого, что и артефакты делать будет, и Уроборосу даже под страхом смертной казни не пристегнёт…»

— «Снова будешь затирать про мои разбитые кровотворящие органы, когда меня продадут в Ордо Легибус? Эреб, неужели я похож на идиота и не понял этого? Конечно, он ещё и близко не мой соратник. Но заметь, при встрече с Фенебрисом он повёл себя гораздо благороднее многих до него…» — отвечая хтону, Инфирмукс хвостом перекатывал по полу глаз, краем собственного посматривая за тем, как Кайрос пытается вытащить из пламени свою змею.

— Кай, моя исцеляющая магия — это пламя, оно не приносит вреда, я так лечу. Привыкай. Тебя я тоже так лечил, разве было больно? — и действительно, Арер оказался очень умным питомцем, потому что на чистых инстинктах сразу же уловил свойство пламени и явно намеревался сопротивляться тому, что его из этого пламени пытались достать.

— Эх, от глаза осталось сплошное дерьмо. И сердце ты у него забрал. Сердцеед хренов, — сказано совершенно беззлобно, с долей задорной иронии. — Ладно. Попробуем… — поднявшись на ноги, Инфирмукс открыл портал и, подняв тушу Золотого дракона, перебросил её через плечо. — Пошли. Оставь их так. Когда мы сюда вернёмся, они уже будут полностью здоровы. Нужно поторопиться, иначе некроз не оставит от его мозга ничего. Ты и так сварил в черепушке кисель, мне предстоит очень много работы. Кстати, дай-ка сюда свой хвост! — Инфирмукс подошёл сзади и телекинезом собрал ошмётки мозговых тканей, запихивая их обратно в черепушку Базейракса.

За портальной складкой оказалось просторное поле прямо перед лесом. Судя по всему, это место находилось неподалёку от Красного квартала. Сбросив мёртвое тело на пожухлую траву, хтоник начертил в воздухе рунический круг, в котором такой опытный маг, как дракон из знатного клана, узнал одну из достаточно сложных техник по возвращению расам первичной формы. Под действием этой печати драконы становились огнедышащими монстрами, а оборотни — зверями. Трансформация выглядела уродливо, потому что мёртвое тело очень плохо меняло форму, однако примерно через минуту на поляне лежала туша Золотого дракона — с проломленной головой и закатившимися глазами.

— О! Ты только посмотри, какой красавчик!

— Не вижу ничего красивого, — отозвался Эреб, который материализовался в не слишком большой форме и завис в паре десятков метров над головами. — Дохлая ящерица цвета гоблинской мочи.

— Ну, значит, я сделаю его краше! Кайрос, не возражаешь дать мне немного своей крови? Так привязка гораздо стабильнее, — если тот согласится, то хтоник делает аккуратный разрез когтем, если нет — настаивать не станет.

— Чем будем поднимать? Пирамидой Дарга или Эгрегором смерти?

— Этого лучше Эгрегором, слишком сильно повреждён, чтобы эффективно восстановить когнитивные функции, тебе придётся их настраивать.

— Да, тоже склоняюсь к Эгрегору! Я его сам изобрёл! — последнее уже было сказано Кайросу с такой детской непосредственностью, словно Инфирмукс хотел, чтобы его похвалили.

Магия вспыхнула багровыми тёмными искрами в кровавых разводах, охватывая многотонную тушу. Тело дракона стало искажаться, обсидианово-чёрные искры энергии проникали внутрь подобно червям, разрывая связки, оплетая кости и всецело подчиняя их воле некроманта.

Руны подчинения выжглись на шее Золотого магическим ошейником. Ровно три удара сердца — и вот дракон-лич поднимается на лапы, щерится острыми клыками и бьёт хвостом по земле. У него тяжёлая давящая аура, которая будто бы вибрирует в хаотических потоках. Постепенно успокаивается. Кровавые протуберанцы рассеиваются, и Базейракс стремительно уменьшается, возвращаясь в человеческую форму. Получилось отлично: правда, у него не восстановился по какой-то причине глаз и на голове сиял звёздчатый шрам, но в остальном — практически идеальное повторение исходного облика.

Взгляд единственного глаза прошёлся по пространству, словно нож по маслу, и безошибочно остановился на Кайросе.

— Мой господин, — с придыханием протянул Золотой, низко поклонившись, — готов служить. Используйте этого драконолича, как вам будет угодно…