Должность директора цирка досталась Тав неожиданно и против воли, и, признаться, она до сих пор не вполне понимала, как так вышло, что к ней вообще прислушиваются: среди ее товарищей по несчатью послужной список колдуньи смотрелся невзрачно — архимаг и воительница гитьянки выглядели гораздо более представительно; однако Алерата, по всей видимости, оказывалась некой компромиссной фигурой, к которой ни у кого из присутствующих не было серьезных претензий. Отношения прочих за несколько дней успели переплестись в тугой клубок неприязни и противоречий: жрица не доверяла волшебнику, волшебник в чем-то подозревал судью, судья недоброжелательно глядел на жрицу; и единодушие все трое проявляли только в неприязни к гитьянки, которая отвечала спутникам трогательной взаимностью и терпеть не могла вообще всех аборигенов. Тав, справедливости ради, тоже но чуть меньше, чем прочих, и это у пришелицы вполне могло считаться за симпатию — насколько Алерата успела понять, спектр положительных эмоций гитов оказывался в целом неширок, а причины их скорее тревожили, чем вызывали улыбку, так что радостная Лаэ'зель беспокоила Тав почти так же сильно, как и недовольная.

Убийственные настроения гитьянки, тем не менее, находили идеальное применение в драке: тут Алерата поспешно отступала куда-то сильно на второй план, потому что ее собственные боевые способности были невелики, а вот ее спутники внезапно просто блистали, и если от воительницы гитьянки такое еще можно было ожидать, то судья Анкунин стал сюрпризом. Астарион, как оказалось, обладал совершенно незаконным талантом к убийствам — рука его была до тревожащего верна, реакции подозрительно быстры, а во взгляде читалось нечто неуютное, чему Алерата решила не подбирать названия, пока не станет ясно, насколько затянется их знакомство: проследив за полетом стрелы, она против воли чуть скривилась, когда та нашла цель — хруст и чавканье слились в один тошнотворный звук.

— Спасибо, — поблагодарила Тав.

В эту драку они ввязались совершенно случайно, как и случайно наткнулись на друидскую рощу: хоженая тропа привела их аккурат под гоблинские стрелы и тифлингские проклятия, щедро сыпавшиеся сейчас с обеих сторон. Она раздумывала о том, чтобы призвать Трещотку, но ситуация пока не казалсь настолько безвыходной, чтобы раскрывать свои карты: въевшаяся в кровь привычка скрываться не пропадала даже перед лицом смерти — замешкавшаяся Алерата едва успела прянуть в сторону, когда бросившегося на нее гоблина настиг верный удар.

Отрубленная голова аккуратно упала под ноги. Лаэ'зель без видимого усилия вскинула меч — неизящный, но добротный, найденный ими в одном из ящиков контрабандистов, сбажавших после того, как Тав очень убедительно расписала им все ужасы соседства с упавшим кораблем иллитидов. Кошмарные чудовища лезут оттуда, говорила она, округляя глаза в крайне правдоподобном ужасе. Мы еле спаслись — глядите, как до сих пор плох мой бледный друг! — никакие деньги того не стоят — говорила она, пока контрабандисты нервно переглядывались.

Как конфетку у младенца, думала потом Алерата, когда они чуть позже разбирали нехитрую наживу — впрочем, в такой глуши любая считалась удачей.

Гитьянки демонстративно сплюнула — то ли под ноги Тав, то ли на убитого врага.

— Kaincha, — с непередаваемым чувством произнесла она.

И, переводя пронзительный золотой взгляд на колдунью, пожелала:

— Постарайся впредь быть чуть менее бесполезной.

Алерата поудобнее перехватила посох и пожала плечами.

— Никаких гарантий.

***

Им почему-то были рады. Их почему-то встречали, как героев — хотя героического в их поступке оказывалось исчезающе мало: они спасали в первую очередь свои жизни, но тифлинги глядели на пришельцев так, что становилось ясно — даже такой, невольной помощи они не видели давно. Алерата слышала про падение Эльтурэля, но история эта для нее была лишь безликой байкой, еще одной вехой в и без того нелегкой истории Фаэруна, печальной, но чуждой; здесь же она обретала лицо: пробираясь между самодельных палаток из драной парусины и старых досок, жавшихся к каменным стенам; перешагивая через брошенные прямо у дороги спальные мешки, Алерата скользила взглядом по лицам обитателей этого стихийного лагеря беженцев, и в глазах каждого замечала отблески ее ночных кошмаров — тех, в которых ревело адское пламя и гудела набатом кузница Кариксима.

Тав отводила глаза.

Здесь должно было пахнуть землей и мхом, листвой и травами — ароматами леса, укрывавшего это священное место, но вместо того в Изумрудной роще стояла нестерпимая вонь страха. Немытые тела; запах пропавших припасов; дым от слишком многих костров, разведенных на небольшом пятачке; пыль и металл, и медная нота крови — все это смешивалось в аромат застарелого отчаяния, почти осязаемого в этом тесном пространстве. Умолкли когда-то щебетавшие в роще птицы; затихли звери — вместо того роща гудела от постоянного низкого ропота: голоса накладывались друг на друга, и ни один из десятка разговоров не звучал радостно. У тренировочной площадки человек — высокий, широкоплечий, выделяющийся среди тифлингов — учил ребятню фехтованию; присевший на перевернутую корзину старик дрожащими руками выплетал из старой ткани веревку и трое тифлингов помоложе о чем-то ожесточенно спорили чуть поодаль.

Мимо пробежали грязные дети — один из них, кудрявый парнишка лет восьми с обломанным рогом, увязался за ними.

— Тетя, дай монету!

Алерата выгибала бровь в веселой насмешке.

— Ты погляди, бойкий какой! А мне чего?

— Я секрет расскажу.

— Секрет вперед.

Он медлил, потом подбирался ближе — как кот, приманенный на еду, и точно так же тревожно оглядывался, прежде чем зачастить шепотом:

— Я знаю тайный ход! К западу от рощи, за старым ручьём, есть тропа, друиды ей не ходят — ее почти не видно, но она есть. Я по нему ходил. Не один, мы с Мириам ходили — она ведет к большому дому, красивому, какого-то богача, видно. Если нас погонят отсюда, мы сможем уйти отсюда по этому ходу, чтобы гоблины не увидели. Может в дом попроситься — Мириам может стирать, а я за лошадями смотрю хорошо. Здорово я придумал?

— Здорово, — соглашалась Алерата, — а родители о твоем плане знают?

Мальчишка мрачнел и тер нос рукавом грязной рубашонки; и Тав с досадой ощущала это дрянное, никак не желающее умирать под весом всех этих лет, тянущее чувство, что неизменно толкало ее на самые глупые поступки. Серебряная монетка — одна из немногих полученных только что у торговца за добро контрабандистов — ловила солнечный луч, вспыхивая яркой искрой, прежде чем исчезнуть в грязном кулачке мальчишки — Лаэ'зель глядела не нее разочарованно, Гейл — с пониманием; настроение же Астариона Алерата непривычно определить не могла: эльф прятал истинные чувства едва ли не лучше, чем она сама, и пристальный взор его мог оказаться равно одобрением и сомнением в здравии рассудка.

Она замирала, сумрачно оглядываясь вокруг.

— Они нам не помощники, — бормотала она негромко, так, что слышал ее, наверное, только Астарион рядом, — не ровен час, это они у нас помощи попросят.

Стоя перед Зевлором получасом позже, она внутренне кляла свою непрошенную прозорливость.

— Мы ищем целителя, — втолковывала она, — я и моя подруга ранены, а мой друг очень болен.

— Друид Хальсин отменный целитель, — убеждал ее Зевлор, и в голосе его слышалась царапающая нотка отчаянной надежды, — если вы переговорите с друидами, может, вас послушают...

Она не винила его в попытке всеми правдами и неправдами привлечь их — совершенно незнакомых, потенциально преступников — на свою сторону, потому что союзников у тифлингов сейчас оказывалось исчезающе мало. Дрянное, живучее чувство вновь просыпалось в груди — она успевала встретиться взглядом с Астарионом, и сейчас в его алых глазах ей чудилось любопытство — будто судья наблюдает за какой-то очень интересной пьесой и ждет следующего поворота сюжета.

Будто видит ее саму под глянцевой кожей личины Тав.

Она вздыхала.

— Мы посмотрим, что можно сделать. Так, ребят?..