Катари не отнимает руки, наоборот, словно с облегчением, перестает комкать платье и кладет вторую свободную руку поверх ладони Джастина, цепляясь за него как за якорь.
- Я практически уверена, что моя мать причастна к смерти Магдалы. - наконец произносит королева, и слова даются ей тяжело. - Вряд ли Ги... Отравление - слишком омерзительный ход даже для его амбиций. Но мать... Да, она на такое способна и у меня есть все основания полагать, и, пожалуй, больше, чем у вас, что она способна не только на это. - она закусывает губы, почти до боли, спотыкается, не договаривая.
Кап-кап-кап - падают густые алые капли из опрокинутого кубка Пьера-Луи, и ногам опять холодно. Очень холодно.

- Но если вы, граф, спрашиваете, желала ли я смерти Магдале - то нет, никогда не желала. Если у меня и был когда-то дом, то он был в замке у Эпине, а не в Гайарэ. - ее голос чуть крепнет, а в прозрачных голубых глазах появляется что-то похожее на гнев. - Сейчас от этого дома уже почти ничего не осталось и не хочу добивать тех, кто уцелел. Честно, говоря, Джастин, я боюсь, что еще одна вспыхнувшая междоусобица, если и не лишит меня остатков семьи, то прикончит Жозефину Эпине точно. И если уж мы говорим откровенно... Не кажется ли вам, что если пытаться сунуть руку в осиное гнездо Гайаре, это будет попросту еще одна жертва на алтарь графини Каролины? Прямых доказательств.. - она снова кривится. - Не было и не будет.

Она вздыхает и закрывает глаза на несколько секунд. Как объяснить Джастину, что у нее до сих пор лежат несколько неотправленных писем в Торку для Жермона, написанные сбивчивым детским почерком?  Как рассказать о том, как трудно одновременно любить и ненавидеть свою семью, думать, кого еще из тех, кто ей дорог они спобны у нее отобрать, и понимать, что их смерть или арест все равно уже ничего не решит, ничего не исправит, а разлетится новыми сухими искрами, поджигающими и Эпине и Талиг.
Надо ли Джастину это знать вообще, или он кинется тогда на семью Ариго с удвоенным рвением? Надо ли ему знать про Ги? Про их попытки протолкнуть Феншо в фавориты? Про все то, с чем графу Васспарду предстоит столкнуться, если слухи о том, что он новый любимчик королевы станут слишком настойчивыми.

- Простите, Джастин, я звучу явно не как образец дочерней любви, хотя, безусловно она во мне тоже есть. Я полагаю, - и в глазах ее мелкает, что-то еще, что-то колкое, болезненное, что-то непроизносимое. - Я полагаю, вы бы тоже не спешили отдавать под суд вашего отца, даже если вы узнаете, что он причастен к каким-то преступлениям против тех, кто был вам близок?

Иногда язык тела может сказать куда больше, чем слова, ещё не успевшие сорваться с языка.
И то, как вздрагивает Катарина, то, как поднимает взгляд, в котором плещется тревога, а потом просит присесть, оглядываясь по сторонам, будто ожидая шпионов за каждым вторым кустом, говорит лучше неё самой: королева знает.

"Что-то знает", поправляет он себя, буквально заставляя не обращать внимания на холодом растекающееся по внутренностям подозрение. Не подпуская его в чуть замедленный кивок, размеренный шаг и, самое главное, в мысли. Пожалуй, тот редкий случай, когда Юстиниан был полностью согласен с отцом и его принципиальной, такой по иронии приддовской позицией не давать волю эмоциям, всегда взвешивая на весах расчета каждое дальнейшее действие. Правда, даже у железного Вальтера Придда было слабое место, а секрет появления на свет Габриэлы до сих пор считался в их семье почти что позорным, хотя сам Джастин никогда так не думал. И тем не менее...

— Подобное можно сказать о половине семей старой знати, Ваше Величество. — Подбирает он слова осторожно, почти филигранно. Вальтер бы гордился, если бы не предмет разговора. — И тем не менее далеко не каждый из тех, кто мог и делал, остался с незапятнанной репутацией.

Они встречаются взглядами, и Джастину вновь кажется, что это никакая не Оллария, а там, за деревьями, залитая солнцем и тонким ароматом цветущих лавандовых полей южная Эпинэ. Оба белокожие до бледности, они избегали жалящихлучей, самые жаркие часы проводя вот в таких же тенистых аллеях, у кромки водоемов или в беседках, увитых изумрудными лозами винограда, что не годились на вина из-за своей сладости, но прекрасно служили десертом за обеденным столом. Или просто баловством, когда он вытягивался во весь рост (уже приличный), срывая самую дальнюю, но и самую спелую гроздь, протягивая её девочке, что смотрела на него своими большими, чистыми глазами.
Точно такими же, как сейчас.

— Графиня Ариго была весьма осторожна. — После недолгой заминки он все же отводит взгляд, отгоняя уже никому ненужные воспоминания. О возможности породниться с Ариго уже напрямую в их семье речи никогда не шло. Наоборот, отец, казалось, был не слишком доволен даже браком Габриэлы, называя всех Борнов, собственных вассалов в прошлом, с "порченной" кровью, безумными. — Однако я уверен, что прав в своих выводах. Как бы мне не было жаль это говорить, Ваше Величество.

От её горькой, больной, однако такой настоящей улыбки хочется — краткое мгновение слабости — всё отрицать, сослаться на глупую шутку, прикинуться дураком, который ничего не понимает, а лишь повторяет чужие слова. Чужой навет.
Но мгновение проходит, а упорство и острая необходимость восстановить справедливость остаётся. И хотя на самой казни Карла Борна Юстиниан не присутствовал, ему рассказывали, как достойно себя вел муж сестры, целиком и полностью взяв вину на себя. Такой человек никогда бы не поднял восстание против законной власти по собственной воле — в этом он уверен был и раньше, однако понять, что именно послужило причиной такого глупого поступка, не мог.
До недавнего времени, пока ему в руки не попали письма Каролины Ариго.

Катарина садится на резную скамейку, но так резко, будто отшатывается от него в отвращении. И Джастину не остаётся ничего иного, кроме как не пытаться ухватиться за эту руку, но последовать за ней. Сидеть не хотелось, но возвышаться над королевой он не имел никакого права.

— Многие, да. — Он чуть склоняет голову, будто бы соглашаясь, но сам вспоминает другое: как оцепили Борн королевские гвардейцы, подавляя едва успевшее начаться, безнадежное восстание. Как кричала сестра, когда ее силой забирали в Васспард, проклиная Савиньяков, Олларов, Алву и даже собственного отца. А потом Карла казнили, и ещё одна тайна оказалась скрытой среди тихих прудов Альт-Вельдер. — Но пострадало куда больше людей, чем вы знаете. Вы ведь помните прошлого графа Борна? Думаете, он действительно готов был пожертвовать всем: жизнью, семьёй, женой, которую любил до беспамятства, будущим ради того, чтобы свергнуть Олларов, которые ему ничего плохого не сделали? Вы правда так думаете, Катарина, даже после того, как лично с ним говорили когда-то? Считаете, что помилование одних исправило смерть других?

Это кажется неправильным. Все кажется неправильным. Интересно, а нелепую смерть маршала Савиньяка тоже можно загладить применением родов? Но согласны ли с этим его вдова и сыновья?

Красивая чернокрылая бабочка садится на металлический край скамейки, лениво взмахивая резными крыльями так, будто готовясь в любой момент, как только почувствует опасность, взлететь. Но сейчас эту трусость Джастин не готов простить даже ей, этой красивой бабочке.

На нервные, порывистые и явно неосознанные касания браслета граф Васспард лишь отворачивается.

— Запутанно... Вот как.

Юстиниан вторит эхом, сжимая в руке чистый белый платок с вышитыми шелковыми нитями инициалами, который только что достал из кармана. В платке помятый, но вполне узнаваемый металлический шарик с едва заметным засохшим пятном крови. То, что Габриэла в порыве то ли ненависти, то ли безумия прихватила с собой из Борна на память.

— Позвольте я расскажу, как мне это видится, Ваше Величество. — Под тонким слоем ткани округлые формы картечи прощупываются вполне явственно. — Графиня Каролина Ариго, ваша мать, прекрасно знала, что ее единственная дочь не является приоритетной в списке невест Фердинанда Оллара. Именно поэтому она подстроила смерть Магдалы... Кажется, незадолго до смертельной "лихорадки" один из ваших братьев как раз приезжал в Эпинэ. — Джастин и сам понимает, что теперь его голос, пусть и не повышался ни на октаву, все равно звучит резко и неприятно. — Однако оставалась ещё Ирэна Придд, которая более чем всех устраивала. И тогда графиня Ариго подговорила Карла Борна поднять восстание, обещав военную помощь Дриксен. К тому же, зная амбиции своей сестры, могу лишь догадывать, что Габриэла с радостью поддержала идею вашей матери, ведь реставрация Раканов неизбежно бы возвысила всех его участников. Но восстание провалилось, Борны были дискредитированы, равно как и Придды. Не говоря уже о том, что родную сестру сумасшедшей никто не стал бы сажать на трон. Зато теперь дорога для единственной дочери графини Ариго была окончательно расчищена. Хорошая версия?

Джастин, наконец, останавливается, выдыхает и поднимает взгляд на королеву. Он не хотел ее обвинять, но почему прозвучало так, будто приговор уже подписан?

— Вы и не потеряете, если скажете, что не знали об этом. Даже если догадывались... Это не важно! — Остатки самообладания или просто здравый смысл оставляют его, кажется, в этот самый момент, потому что свободной рукой он находит тонкую кисть Катарины, сжимая ее в своей. — Скажите, просто скажите, Ваше Величество. И я вам поверю.

— Господин, я прибыл по вашему распоряжению.
Высокий, широкоплечий мужчина стоял неподвижно, чуть опустив взгляд. Ему двадцать два, но боевого опыта за его спиной более чем достаточного. Он не выпускал оружие из рук уже восемь лет.
Вот только это был не тот опыт, за который награждали медалями, давали звания и воспевали в поэмах. За его опыт только платили.
Зигмару Рэнду этого хватало.

— Хорошо. – От этого голоса по спине пробежали мурашки. Рэнд всегда чувствовал себя хищником, но рядом с герцогом Вальтером Приддом он ощущал себя словно кошка, упавшая в воду, где обитал огромный спрут. Он был обязан этому человеку всем, мало какой безродный сирота, не знающий своих настоящих родителей, удостаивался подобной чести.
Конечно, он был хорош, в том, что делал, но всё же оставался человеком с самого низа, который бы скорее всего умер ребёнком, так и не увидев настоящей жизни.
Рядом с такими могущественными и великими людьми как Вальтер Придд Зигмар чувствовал себя одновременно воодушевленно и растерянно.

— Тебя уже ввели в курс дела?
— Да. Но…
Зигмар замолчал. Никаких «но».
— Но?
По спине пробежали холодные мурашки.
— Но у вашего старшего сына лучшие учителя, знающие как преподавать фехтование куда лучше, чем я.
— Именно.
— Господин?
— Они учат моего сына фехтовать. Я хочу, чтобы ты научил его убивать.
Рэнд вскинул брови, а затем медленно кивнул:
— Я понял, господин.
— Тогда приступай.

***

В Васспарде Рэнд всегда ощущал себя бродячей дворнягой, по случайности забежавшей в роскошный и богатый замок, которой по одной ведомой владельцам причине позволили здесь остаться.
Не нравился гость фамильного замка приблизительно всем. Слуги с долей страха смотрели на крепкого вооруженного человека в скромных чёрных кожаных одеждах безо всяких знаков отличия. Стража оборачивалась, в их глазах читалось подозрение и недоверие. Один раз Рэнд, возвращаясь после доклада герцогу, даже мельком встретился взглядом с Ангеликой Придд и тут же поспешил убраться прочь, такого презрения и отвращения он не видел даже в глазах своих жертв.

И вот теперь старший сын Вальтера Придда, его наследник. Зигмар ждал своего ученика на специально отведённой под тренировки площадке. Погода была отличной, тёплой и солнечной, самое то для тренировки. Свои боевые клинки он оставил на перевязи, которую повесил на ограду, и теперь примерялся к учебному оружию.
Впрочем, наследник Вальтера не заставил его ждать.

— Юстиниан-Теофил-Георг, я прав?
Рэнд слегка поклонился. Этикетом он владел весьма поверхностно и понятия не имел как положен приветствовать впервые столь высоких особ.

Как же они не походили друг на друга!

Юстиниан-Теофил-Георг Придд, молодой юноша с благородным фамильным именем, красивым лицом, обрамлённым аккуратными рыжими волосами. Скоро он отправится в Лаик, станет сначала оруженосцем, затем сделает себе военную карьеру и в какой-то момент сядет на место своего отца, став новым герцогом, и будет учить уже своих наследников, вписав своё имя в летописи великого рода.

А напротив потрёпанный мужчина, светловатый шрам от чужого клинка рассекал покрытую двухдневной щетиной щёку, впрочем, на его теле шрамов можно насчитать куда больше, тёмные короткие волосы чуть растрёпаны. Зигмар Рэнд, не столько имя, сколько кличка для зверя. Он был убийцей, и убийцей он умрёт, будучи ещё молодым, когда столкнётся с противником, который окажется ему не по зубам, его имя никто не вспомнит, у него не будет даже могильного камня.

— Готовы показать мне что вы уже умеете?

Недоверие, мелькнувшее в его взгляде, понятно. В первые годы на Арракисе она сама пережила несколько попыток покушения, и тревога, столь острая поначалу, превратилась теперь в белый шум, звучащий где-то фоном и никогда не утихающий. Положение наследников династий и Война Ассассинов накладывали свой отпечаток на их жизни, заставляя видеть двойное дно у любого поступка и жеста; и всё же, здесь и сейчас они не столько представители своих Домов, сколько два человека, попавших в нелепую ситуацию. Ему нельзя попасться, но и ей тоже, и, вспоминая всё, что говорила мать, Аристе даже не уверена, для кого из них двоих последствия будут серьёзней.

Поэтому его подозрения она игнорирует, и надеется, что ему тоже хватит ума не страдать паранойей сверх меры. Да, она могла сдать его охране, более того, как член Дома Атрейдес она должна сдать его охране, — но не сделает этого, потому что уже дала слово вывести к топтерам беспрепятственно. Да, любой незнакомец может быть агентом разведки, и, конечно, любой предложенный предмет может быть отравлен, — всё вокруг потенциально может нести смерть. Но иногда предложенный плащ — это просто предложенный плащ.

Фейд-Раута её задачу, впрочем, проще не делает — хотя это было бы в его же интересах. Выражение лица после её слов у него настолько паскудное, что где-то внутри кипит малодушная мысль как бы случайно потерять его где-нибудь на улицах, — самой запутанной их части. Аристе, впрочем, ограничивается лишь выплюнутыми ему в лицо словами и прямым жгучим взглядом.

— Ты измучил несчастное животное для меня, и теперь я виновата в том, что не оценила этот широкий жест? — Бурлящее внутри возмущение настолько велико, что она резко останавливается, забыв об осторожности. —  И ты искренне считаешь, что после твоих угроз я стану с тобой откровенничать? Чего же ты, давай сюда сразу шантаж, и я побегу за свадебным платьем. Точно-точно.

Аристе качает головой, фыркнув, и возобновляет шаг, но на этот раз — стремительней. Запоздало думается, что она собиралась, кажется, дать объяснения, но что-то пошло не так.

Её реакция на то, как он обошёлся с быком, действительно была продиктована эмоциями и ничем кроме, — все годы тренировок, вся дисциплина, вся выдержка Бене Гессерит насмарку из-за сиюминутной слабости; и что-то в его словах болезненно напомнило ей слова матери вечером после смотрин, — но даже остыв и взвесив всё, Аристе пришла к выводу, что поступила бы так же снова. Как и любой срыв, это стало закономерным итогом сомнений и тщательно сдерживаемой ярости: их свадьба была не союзом, не партнёрством; её, наследницу Дома, собирались продать врагам как какой-то скот, чтобы прекратить насилие, которое начато совсем не Атрейдесами. Позже она узнала про интересы и участие Бене Гессерит, и в своём мнении окончательно утвердилась.

Импульсивную выходку, в конце концов, превратили в инструмент пропаганды. От безобидного "защитим отраду Каладана от Харконненской мерзости" до карикатур, изображавших её в роли матадора, с поверженным быком, в котором без особых усилий угадывался её неудавшийся жених. Рисунок однажды попался ей на глаза и она, конечно же, приказала уничтожить его, но иронию оценила.

— Сейчас меня беспокоит только одно: чтобы мы шли быстрее, — она берёт его за локоть и, озираясь по сторонам, тянет за собой в сторону. Так, чтобы группа случайных прохожих и палатка торговца водой преградили линию обзора одного из патрулей. Солдаты явно зевали на своих постах, они едва ли различат в толпе двух горе-наследников, но рисковать лишний раз не хотелось. — Шагай, тут недалеко.

В его словах, конечно, есть доля правды — в противном случае это не задело бы её. Но правда эта  — неполная, и оттого искажённая домыслами и неверными трактовками, вывернутая наизнанку. Если бы её слова действительно не имели никакого значения, её бы принудили подчиниться, но время шло, и о помолвке не вспоминал никто, кроме её матери и Леди Фенринг, что только подтверждало догадки Аристе о том, что в свадьбе в большей степени заинтересованы именно её сёстры по Ордену, а не Император. Возникал закономерный вопрос "зачем", и хотя у неё уже был ответ на него, Ари опасалась, что даже этот ответ — только верхушка айсберга. Было бы слишком самонадеянно полагать, будто ей самой известно всё. Аристе знает только то, что ей позволяют знать.

"Неведение, — думается ей, глядя на его непрошибаемую уверенность дурака, — проклятье и привилегия. Хотелось бы мне, чтобы всё было так просто". Но как вдолбить это в голову ему, не выдавая больше, чем разрешено? Сознание услужливо предлагает зацепку в словах Фейд-Рауты — о том, что его слово тоже ни на что не влияет, — брошенную как бы между делом. Что ж, это немного, но с этого можно начать.

— Если бы мои слова и мой выбор ни на что не влияли, эта свадьба уже бы состоялась. Вот бы только у нас обоих хватало смелости возражать, — произносит она, даже не пытаясь скрыть шпильку в голосе. Он обвиняет её в ребячестве, значит она может обвинить его в трусости, разве нет?

Аристе содрогается, прогоняя вставший перед глазами образ. Один из её снов — тех, что уже не сбудутся. Хрупкое доказательство того, что будущее можно изменить.

— gleams of aeterna—

прототип: Марина Александрова, Анна Чиповская, Глафира Тарханова или ваши предложения;
Marianne Capul-Gisail [Марианна Капуль-Гизайль]
самая драгоценная Красавица Талига

Звезда Олларии - так зовут Вас в нашем славном городе, баронесса. Вас обожают, ненавидят, Вами восхищаются. А зачастую ради Вас, Вашего взгляда и Вашей любви самые доблестные и видные лица Талига готовы драться друг с другом до смерти. Вы - умная, мудрая и дальновидная женщина, которая сделала себя сама. Вы всему научены, всё постигли. Вы можете поддержать любую беседу, быть хозяйкой светского раута и светить всем как самая настоящая звезда - и своим блестящим умом, и соблазнительной красотой. В Вашем доме, баронесса, всегда царит праздник, кипит светская жизнь. И стены вашей обители знают не только влюблённые вздохи, но и довольно серьёзные политические разговоры. Вы умеете приютить всех, к каждому найти подход и необходимый ключик. Вы - самый профессиональный психолог Талига, сударыня. И вы - настоящая Женщина во всех превосходных эпитетах этого по истине прекрасного слова.

Скольким ты сумела вскружить голову, моя Марианна?
Стольким, скольким хотела - от тебя не ушёл ни один.
Так и есть, от тебя не уходят. Уходишь ты. Уходишь всегда. Даже от меня. Только, в отличии от других, я не отпустил.
Ты появилась в моей жизни в один из самых сложных моментов. Ты появилась, чтобы собрать осколки моего вдребезги разбитого, преданного сердца. Я больше не искал любви. Я больше в неё не верил. И готов был затопить свою пустоту вином и войной. И вот тогда ты привела меня к себе.
Тебе нравилось быть любовницей Кэналлийского Ворона. За моими плечами тогда было не так много побед, но моё жестокое разочарование, моя личная закатная пытка, заставила мобилизоваться - благо мои враги не дремали. Полковник стал генералом, генерал - маршалом. И каждый раз, после каждой победы я возвращался к тебе. В твои объятья, к твоим поцелуям, в твою постель.
Меня не волновало, с кем ещё ты её делила. Тебя - кто бывал со мной тогда, когда я не был с тобой. Я не собирался жениться, ты не ждала предложения. Звезда Олларии не может принадлежать одному.
И всё же...
Что-то протянулось между нами, моя Марианна. Что-то, о чём мы оба знали, но не произнесли вслух. И когда это вдруг стало понятно, ты сказала, что на этом наша фривольная трагедия подошла к своему финалу. Я ушёл. Но не простился...
А потом одним весенним вечером я заявился к тебе в компании своего лучшего друга, Ротгера Вальдеса. Мы напились и даже устроили драку. Я видел, как горели твои глаза цвета тёмного янтаря. Ты веселилась и смеялась. А когда всё закончилось, я сказал, для чего на самом деле кэналлиец и марикьярэ били дриксенские рожи под сенью салона четы Капуль-Гизайлей.
Ты стала одной из моих лучших шпионок. Ты не владеешь шпагой, но в твоих руках оружие куда более опасное - ключи от всех сердец. Ты любишь рисковать, ты для этого достаточно дерзка. А уж изворотливости, пылкости и очарования тебе не занимать даже у древних богинь-обольстительниц. Ты помогла мне добыть информацию о действиях Кесарии перед восстанием Эгмонта Окделла. С твоей помощью были перехвачены тайные депеши для графа фок Глауберозе об атаке на Хексберг. А по поручению Лионеля Савиньяка ты тайно приезжала ко мне в Варасту...
Что до нас?
Ты всё ещё тот единственный человек во всей Олларии, кто умеет понимать меня, и для этого тебе не нужны даже мои слова. Ты нашла ключ и от моего сердца, но когда открыла заветную дверь, обнаружила, что по ту сторону слишком темно и опасно. Да, такое ты чувствовать тоже умеешь. Знаки, предчувствия, древние легенды - не пустой звук для тебя. Ты поняла, что за мной тянутся слишком длинные тени. А в преследователях и то сама Смерть. Это было весомым аргументом, чтобы отказаться от меня. Но недостаточным, чтобы уйти насовсем.
Я всё ещё прихожу к тебе порой. И ты всё ещё принимаешь меня, помогаешь, утешаешь. А когда я полюбил Катарину Ариго-Оллар, ты поняла это раньше, чем я сам. Может быть, если тьма пыталась уговорить тебя уйти, то боль убедила тебя остаться? Однажды ты видела меня на краю пропасти. Теперь ты не позволяешь мне подходить к краю. Насколько в твоих силах остановить Ворона, летящего в Закат против Ветра...

---

дополнительно:
Дорогая баронесса!
Как вы видите, я сильно расширил роль Марианны в жизни Рокэ, а чтобы было поинтереснее мы придумали ей карьеру супершпионки. Роль на нашем форуме уже игралась, но очень и очень немного, буквально в пару постов. Однако ветку Марианны мы вписали плотно и очень хотим её видеть. Особенно я. Моя Катарина подозревает меня в изменах, особенно к вам - должны же быть у неё, наконец, основания! К слову, она хотела бы канонично вас ненавидеть, а потом подружиться. У нас с ней всё сложно и запутано, и должен же найтись хоть кто-то достаточно мудрый, кто, может быть, намёкнёт нам когда-нибудь, какой дурью мы страдаем.
В общем, скандалы, интриги, расследования, а так же войны, госперевороты и всяческая мистическая хтонь - это к нам. Гарантируем. У нас есть Мэллит, которая вас очень ждёт. У нас есть даже линейка в Агарисе, куда Марианна поехала по моему заданию следить за Робером. В целом наше попустительство канону где-то фифти-фифти, главный принцип - всё обсуждаемо. Это же касается выбора внешности. Я написал свои предпочтения, чтобы вы понимали, какой типаж у меня в голове. Но я открыт к вашим предложениям. Приходите, всё обсудим.
В примере поста выложил тот, что писал для Марианны. Он большой, но пусть вас это не пугает. Я не всегда пишу полотна, всегда ориентируюсь на идею и на то, что хочется/нужно сказать и сделать в посте. Так что могу как по 2-3к знаков, так и по 13-15к. От соигрока никаких критериев не требую, ни по объёмам, ни по скорости. Могу подстроиться под любой темп, как быстрый, так и медленный.
Связь через гостевую, потом могу дать ТГ.

пример игры

Поиски не увенчались успехом...
Винная осталась позади. Багровой рекой, в которой он вполне мог бы захлебнуться. Ребром поперёк его жизни. Тридцать с лишним дней. Почти полтора месяца...
Рокэ нашёл ответы на все вопросы, кроме одного. Исчезнувшая Возлюбленная оказалась замужней дамой. И всё, что влюблённый герцог принимал за взаимность, с самого начала было обманом, ведущим его на убой. Её супруг, Пьер Лансар, служивший в ведомстве действующего Супрема Талига, настаивал на своей невиновности. Но когда Савиньяки прижали их к стене, выдал всё, что знал. Даже составил список. Однако, совершенно бестолковый и бесполезный. Вместо весомых доказательств доводы. Жертва нападения остался жив, поубивав всех обидчиков на дуэли. А в остальном не хотел никаких разбирательств, более всего не желая больше видеть миловидное личико.
Двадцать шесть убийц не выполнили данный им приказ. Эмильена Карси со своей задачей справилась.

Остался самый последний и самый важный вопрос: кем был его таинственный Спаситель?

Рассветный туман, сирень, мягко обволакивающая спину, в небе - алое поверх лазурного. Сон. Он видит его каждую ночь. Сирень, рассвет, чужая, могучая рука, которая не даёт ему упасть. И голос, впившийся в сознание, прошивший память кровавым пунктиром, стяжек за стяжком сквозь края рассечённой плоти. А потом - белый свет, импульс! - и он просыпается в холодном поту. Под белой, прилипшей к телу рубахе, ощущаются страшные шрамы.

Доктора, призванные Савиньяком старшим, видя затянувшиеся раны, не верили в то, каким способом  они были получены. Лионель хладнокровно стоял на своём: ему посчастливилось видеть иссечённого, окровавленного Ворона своими глазами. Рокэ сказал, что поправился так быстро потому, что им занялся лично граф Лэкдеми. Лионель утверждал, что причина всему здоровье и удачливость Ворона. Доктора ужасались и пытались понять. Но правда была в другом.

Спаситель исчез, так же внезапно, как и появился. Сколько бы ни пытался  Рокэ хоть что-то разузнать, никто в тот день в Олларии и на окраинах не видел высокого воина в чёрных одеждах, с серебряными волосами и огромным двуручным мечом. Такого не заметить невозможно. И всё же... Он пришёл ниоткуда и ушёл в никуда. Словно бог из древних легенд. Зачем-то спас жизнь, которая никому не нужна и всем ненавистна.
Как самому в такое поверить?..

- Нас ждёт большая заварушка, скажу я вам! - виконт Кристоф Салиган был ещё капитаном, но вполне успешным кавалеристом. Знакомство началось с Торки. Не сказать, чтобы Рокэ был этому особо рад, но сегодня компанию выбирать не приходилось.

Рокэ кивает и прикладывается к бутылке. Которой именно, он уже не считает. Сидя верхом, он пьёт с горла. Церемониться сейчас незачем. На душе пусто и гадко, а вокруг - одна солдатня.

- Герцог, вы что скажете? - кто-то из пехоты. Салиган притащил четверых своих дружков-капитанов, имена коих Ворон запоминать не стал. Скорее всего, в следующий раз они встретятся на поле брани, а война считает количественно, а не поимённо.

- Что в Северном Надоре довольно холодно, - он повёл своего коня чуть дальше, запрокидывая голову, допивая. 

Трое пикинеров смеются. Кажется, они южане, судя по виду, из Эпине. Думают, что кэналлиец шутит. Но кэналлийцу не до шуток, и не до разговоров. И чем быстрее придёт эта война, тем лучше.

- Что, неужели даже летом? - слышится высокий голос.

- Север на то и Север, - тоном разбирающегося человека отвечает Салиган. - Но в Олларии сегодня тепло, а ночь только началась!

Его слова встретили радостным улюлюканьем. Рокэ снова приложился к бутылке. Лионель не смог присоединиться, Эмиль с матерью и младшим братом в родовом поместье. Появиться в таком виде перед Арно старшим совершенно невозможно, а оставаться в собственном доме, в полном одиночестве хуже некуда. Потому сомнительная компания и продолжавшийся поход по столичным кабакам кажутся вполне подходящим выходом. Не важно, куда - в беспамятство, в Закат - сегодня он будет пить, пока не перестанет держаться на ногах.

- Господа! - вдруг радостно взвизгнул виконт. - Я знаю, где мы найдём самый тёплый приём.

Он подводит свою лошадь ближе к полумориску Рокэ и удерживает его руку, когда Ворон пытается добить бутылку кэналлийского.

- Герцог, скажите мне, вы уже были представлены барону Констансу Капуль-Гизайлю?

- Не имел чести, - Ворон смерил его бесстрастным, замутнённым взглядом и довершил своё дело. Через секунду бутылка полетела куда-то в сторону, где вдребезги разбилась о камни, вызвав новую волну радостных возгласов.

- О, тогда позвольте мне исправить эту досадную оплошность, - Салиган выглядел загадочно. - И поверьте, потом вы ещё мне спасибо скажете.

Рокэ глубоко вздохнул, оставив это замечание без ответа. За спиной было три кабака, выпитое там вино уже не шло на счёт, а Ворон всё ещё был недостаточно пьян. Недавно перевалило за полночь. Какая разница, где продолжать своё оглушительное падение!

Через четверть часа они были у особняка, в котором, не смотря ни на что, ещё кипела жизнь. Прибывали кареты, всадники, суетились слуги и конюхи. Где-то в стороне, видимо, направляясь к чёрному входу, подъехала телега с характерным для сгрудившихся полных бутылок звоном. Здесь Рокэ был впервые. Хотя, кажется, это забавное двойное имя уже приходилось от кого-то слышать.

- Дорогой барон! - виконт чувствовал себя как дома и главенствовал их военной процессией. Всплеснув руками он приветствовал невысокого человека где-то впереди. Капитаны держались поскромнее, явно выбирая, как именно они должны вести себя в светском обществе, куда по воле графского сына удостоились быть приглашёнными, а Рокэ нарочито держался позади, лениво разглядывая убранства дома, в который входил.

- Викон Салиган! - ответный голос был как масленый, так и приторный одновременно. Но, тем не менее, не до отвращения. Это радовало. - Как радостно видеть вас вновь гостем в нашем доме! Ваш дорогой брат тоже с вами ?

- Раймонд? Увы, нет. Сегодня он поручительствует наказами нашего батюшки.

Барон ответил что-то невнятное, Ворон не прислушивался.

- Но я привёз к вам компанию не менее интересную, чем мой достойный родственник!

- Ох, славно, как славно! - кажется, этот маленький человек пытался изображать какую-то птицу.

Процессия двинулась дальше, Рокэ отстал. Салиган перечислял имена капитанов мушкетёров, а Рокэ зацепился невидящим взглядом за какой-то портрет. Однако, в горле снова начало пересыхать и это требовало немедленного исправления. Рокэ отстранился от портрета и пошёл вдоль по коридору, аккурат в тот самый момент, когда очередь дошла и до него.

- ... а такого гостя у вас ещё не было, барон, - хвастался Салиган и смотрелся как самый довольный человек в Кэртиане. - Позвольте вам представить, герцог Рокэ Алва, полковник армии Талига.

Рокэ остановился перед глазами вдруг потерявшего дар речи маленького барона и чуть склонил голову в учтивом поклоне.

- Приветствую хозяина дома, - красивый бархатный баритон совсем не кажется пьяным, и только некоторая тусклость всегда пронзительно синих глаз выдаёт не самое весёлое расположение духа.

- Герцог... - выдыхает барон Констанс и Рокэ замечает появившийся на его щеках румянец.

Ворон одет в чёрном с синим, но камзол чуть расстёгнут у шеи, оголяя бледную кожу, как и на лице, обрамлённом длинными иссиня-чёрным волосами. На широкополой шляпе красуется тёмно-синее перо, за спиной - длинный чёрный плащ с тёмно-синей оторочкой. С учётом выполненного в тёплых, спокойных оттенках убранства особняка, Рокэ, как и всегда, впрочем, смотрелся синеглазым хищником в царстве цветов и птиц.

- Это такая честь... - принялся лепетать Капуль-Гизайль. - Мы столько наслышаны!..

И скорее всего об Алваро Алва, подумал Рокэ. Великого Супрема Талига, в прошлом Первого Маршала, свергнувшего чуть не разорившую Государство Королеву Алису Дриксенскую, знала вся Кэртиана. На счету его последнего выжившего и самого младшего сына было ещё не так много подвигов. Победы в Торке знали военные, аристократия не смотрела так далеко на Север. О «Каммористе» было известно лишь избранным, ведь там был не капитан Рокэ Алва, а теньент Рубен Аррохадо. Здесь могли знать только о победе над Гаунау, даровавшей Ворону звание полковника. Так что восхищение барона было излишним. Или попросту касалось флёра вокруг представителя проклятого рода Потомков Предателя.

- Поверьте, барон, даже то, что вы слышали о герцоге, лишь малая доля его подвигов! - не унимался Салиган.

Барон бросил на него искрящийся любопытством взгляд, одновременно показывая Ворону путь в гостиную. Рокэ двинулся по указанному направлению, не испытывая желания слышать охи и вздохи Салигана, явно рассчитывающего на личное расположение полковника в предстоящей кампании.

- Его Светлость невероятно изобретателен! Видели бы вы, каким образом он разгромил Гаунау! Уму непостяжимо! Уверяю вас, герцог - достойный потомок великого Алонсо Алва!

Ну, вот и прадедушку вспомнили. От звука этого голоса начинает болеть голова. Где у них здесь вино?

- Но что вам точно неизвестно, так это о подвигах герцога в поединках, - кавалерист вознамерился вывалить всё, что знал.

- Капитан, вы преувеличиваете, - устало и прохладно произнёс Рокэ, не глядя на виконта, но тот уже не мог остановиться.

- Барон, помяните моё слово, об этом будут ходить легенды! Всего лишь какой-то месяц надаз его Светлость одолел двадцать с лишним противников и уцелел!

- Всеблагий! - Констанс всплеснул руками, молитвенно складывая ладошки, и вполне правдоподобно выглядел ошарашенным.

- Двадцать с лишним, сударь! - Салиган добился всеобщего внимания. - И даже без кирасы!

Хотя кираса тогда оказалась бы кстати. Но, идя на свидание к любимой женщине, обычно одеваешь другие туалеты. Молодой соберано Кэналлоа мечтал сделать предложение своей избраннице, и почти его сделал. Жаль, что ответом было два с половиной десятка убийц, пришедших заколоть его как свинью.

- О, Создатель! - ахнула рядом какая-то дама.

- А знаете, я слышал об этом, - шепчет соседу кто-то в стороне. - Дом, заваленный трупами.

- И это - дело рук Ворона?

- Не зря говорят, что ему Леворукий помогает...

- Ваша Светлость, - барон решительно оставил Салигана в стороне, перепоручив его и капитанов своим слугам, во время подоспевшими с вином и угощениями. - Для нас большая честь принимать в своём доме потомка столь прославленного рода!

Рокэ взглянул во всё ещё искрящиеся глаза, теперь, кажется, поднабравшиеся нескрываемого обожания. Барон махнул рукой и к ним тут же подоспели слуги с подносом, на котором стоял кувшин с вином и два хрустальных бокала. Не алатское стекло, но тоже неплохой работы. Рокэ поднял вино, просматривая его на свет.

- Кэналлийское? - Ворон чуть повёл бровью.

- Сейчас подадут «Чёрную кровь», - барон поклонился и в этот момент стало ясно, что вся его простота и наивность лишь удачно выбранная маска.

Впервые за вечер на бесцветных губах Ворона мелькнула слабая ухмылка. Констанс Капуль-Гизайль принял это за хороший знак.

- Ах, мадам, вы уже здесь! - просиял он так, будто и впрямь удивился появившейся рядом красивой темноволосой женщине. - Ваша Светлость, позвольте мне представить вам мою дражайшую супругу, баронессу Марианну Капуль-Гизайль.

Синие глаза скользнули по длинным тёмным волосам, ловя взгляд медовых, карих глаз, тёплых как южная ночь. Рокэ отставил  бокал, снял шляпу и церемонно поклонился.

- Баронесса.

Тёплые тона гостиной, узоры из цветов и птиц, а вместе с ними голоса, звуки и лица смазались, уступая место воцарившейся среди них красоте, затмившей собой саму ночь.

– С юности. – серьезно говорит Вальдес. – Но в Хексберге с ними танцуют многие, особенно моряки. Кто-то больше, кто-то меньше. Особенно в Излом. Такое уж тут место. В самые темные дни тут неплохо, сами увидите. Костры, девушки с лентами, зимние яблоки.

Он смахнул с кудрей ломкие льдинки, все еще улыбаясь уголком рта. Пока основное недовольство кэцхен поутихло.

А потом увидел изменившееся лицо Олафа и улыбка резко сошла с лица.
– Вам нехорошо?

Расстроенный вздох — Оллария и правда звучит скучно — но чувство, что своего человека воздушные девы просто так не отпустят — остаётся, повисает в воздухе почти ощутимо. Да и можно ли говорить ветру, куда ему можно и нельзя лететь, можно ли остановить?

Они смотрят вновь на чужеземца, которому Вальдес, их милый Вальдес, объясняет, с кем тому довелось встретиться — сейчас, и тогда, в море, когда они танцевали с чужеземными кораблями.

- Он всё ещё не верит, — как, увы, многие люди, особенно — те, кто не родом отсюда, кто не выросли в Хексберге, среди вершин гор и сосен, — Не хочет верить, не хочет видеть! Всё ещё сомневается!

Но они уже не злятся — скорее, забавляются с того, как человек держится за свою слепоту, как не даёт ветру открыть ему глаза.

Они позволяют чужеземцу подойти к Вальдесу, коснуться его, дают одному человеку — путь ненадолго, пусть немного — согреться теплом другого — а сами кружатся рядом — и смотрят, смотрят, как меняется взгляд человека, как мелькают в его глазах искры старой боли.

Рука — тонкая, невесомая, холодная — ложится поверх руки чужеземца, и касание это, несмотря на холод свой — ласковое.

— Он тоскует — тоскует по тому, что было, этот твой человек, — шепчут они Вальдесу, — По тому, что ушло, чего больше не будет.

– Знаю.
Коротко, негромко.
Он смотрит на белокурые волосы кэцхен и в голове кружится ветром шальная мысль, может и правда взять кого-то из них в Олларию? Пригласить, как можно пригласить в дом.
Но возможно ли это вообще?

В старых книгах об этом ничего не говорилось.
Возможно это бы чуть-чуть развеяло обычную столичную скуку, но Вальдес понятия не имеет, как ведут себя астэры вдали от своих священных мест. Но девочки определенно бы поставили на место иных придворных щеголей.

Нет, глупости, просить об их помощи тут, на море, это одно. Тащить их туда, где затхлый воздух храмов и пустые глаза тех, кто никогда не чувствовал дыхания старой веры – это совсем другое.

– Вы же знаете, я всегда к вам возвращаюсь. – говорит он все с той же легкой улыбкой. Поднимает руку, пропускает девичий локон сквозь пальцы в ласкающем жесте. На руке остается влага и крупицы соли, отблескивающие то ли перламутром, то ли серебром.

А воздушная дева навстречу Вальдесу наклоняется, касаясь теперь уже его руки — легко, невесомо, но — не ускользая, оставаясь, позволяя ему удержать — настолько долго, насколько вообще можно удержать ветер — это чувство мимолётного прикосновения, влаги и соли.

— Пригласи, — шепчет перезвоном тихий голос, — Свяжи себя со мною, прими этот дар — и я буду рядом...

– Я подумаю, – уклончиво говорит Ротгер. – Это совсем не то место, куда бы я стал брать прекрасных дам.

Предложение царапает его неясным предчувствием.
"Связать?" о таком он еще не слышал. И спросить об этом некого, кроме самих девочек. Может, конечно, кто из старых рыбаков знает.

На месте старого храма – монастырь святой Октавии, от абвениархов остались лишь прах и кости в безымянных могилах. На месте святилища Анэма осеалось только белое дерево.

Никто не объяснит, как работает такая связь и что она сулит человеку. И что она делает с девами воздуха.

– Я приду к вам, когда мы убедимся, что похоронили всех, кого сможем и закончим с ремонтом кораблей, негоже думать о печальном в такой компании, – смуглая рука опускается, но темные глаза все еще щурятся пристально, встречая звезды в глубине зрачков астэры. – Бусы или ленты?

Снег, снег, сколько хватает глаз – на столетних дубах, на высоких сухих обломках чертополоха, на скатах крыш. Снег сменяется ломким льдом на берегу реки Эйвис.
Река беспокойна, никак не замерзнет этой зимой, все тянет и тянет свои перекаты, будто пытается изменить течение. А разлив реки, который хорошо виден из стрельчатого окна замка Альт-Вельдер слишком похож на темное зимнее море. Катарина готова поклясться, что если спуститься и попробовать воду на вкус, она окажется чуть солоноватой.

Как будто море пришло вслед за ними из Придды. Она проводит пальцами по заледеневшему окну, с губ срывается нервный смешок, когда она представляет светский разговор с кем-то из бывших фрейлин "Приезжайте к нам в Васспард. К морю". Звучит чудовищно. От предгорий Гаезау до истока Виборы теперь стоит вода. Иногда она поднимается, чтобы сожрать, притянуть к себе щупальцами очередное поселение, а потом отхлынуть, как большой зверь, который никак толком не может нащупать добычу.

Интересно, разлились ли на юге Придды озера, чтобы наконец поглотить Борн?
Катари ловит себя на мысли, что о родовом поместье матери она думает почти без интереса. Жаль лишь крестьян и купцов, может следовало бы предложить им перебраться в Эпинэ, в...

Она сжимает кулаки так, что ногти врезаются в ладони. Гайарэ нет – напоминает она себе, есть только пепел. Это почти смешно, Повелитель Волн сходит с ума от горя и бесцельной мести, а горят в итоге замки Повелителей Молний.

Море и пепел в кошмарах приходят к ней каждую ночь, и Катари уверена, они будут приходить еще долго.
В каких-то из этих кошмаров она видит Рокэ – холодного, далекого. Он стоит среди рухнувших колонн, вокруг него клубится тьма и Катари никак не может до него докричаться.

В какие-то ночи ей снится Джастин. Он тонет в этой мерзкой сине-зеленой ледяной воде, почти не сопротивляясь,  Катарина пытается ухватить его за руку, вытащить и не может. Он уходит под воду и последнее, что она видит – это его пустой, ненавидящий взгляд. Обычно после этого, она какое-то время сидит на постели, приводя в порядок дыхание, а потом осторожно ступая, чтобы никого не разбудить, идет в смежную комнату, осторожно склоняется над спящим Джастином, забирается рядом и прикладывает голову к его груди – так же осторожно, просто чтобы убедиться, что его сердце все еще бьется.

***

Катари тоже откладывает вилку, почти зеркальным жестом и спокойно встречает взгляд мужа легким прищуром, ничего не подтверждая, но и не отрицая.
– Я надеюсь, – медленно произносит она, – В связи с его приездом вы не собираетесь делать никаких глупостей? И...

Она обрывает фразу, не договорив, выражение ее лица меняется. На секунду ей кажется что вода из стакана Джастина заливает ему горло и сейчас он захлебнется. Рука Катарины взметывается, чтобы перехватить, остановить...

В соседнем зале вдруг начинает заливаться плачем маленький Октавий.
– Простите. – Катари отдергивает руку, резко встает из за стола и почти выбегает к сыну. – Оставьте, я сама его успокою. – не повышать голос на кормилицу сейчас сложно, очень сложно, но она старается. В голове бьется мысль, что младенца бы стоило увезти, может отправить даже вместе с Ирэной подальше отсюда. Но как? Куда?

В камине к середине ночи прогорают последние дубовые поленья, оставляя после себя лишь слабо мерцающие алыми огоньками угли, что в свою очередь обращаются в кучку золы и пепла, не способные уже никого согреть.
Малая гостиная Альт-Вельдер, и без того освещенная лишь несколькими свечами в канделябрах на стенах у двери, постепенно погружается в молчаливую и холодную тьму, и даже поднявшаяся метель за окнами — беспросветное серое полотно — не дает и капли света, наоборот, будто бы вбирая в себя холод иного рода, что властвует в поместье с тех самых пор...
Впрочем, нет. Так было и раньше, просто их приезд совсем ничего не изменил.
Кажется, они все замёрзли ещё тогда, каждый в своём горе. Ему ли теперь пытаться что-то делать?

Негромкий стук в дверь поначалу кажется не то игрой воображения, не то ветка раскидистой ели вновь неудачно прошлась по стеклу, но стук вскоре повторяется, и иного выхода, кроме как подняться и открыть замок, у него не остаётся. Впрочем, ещё до того, как дверь распахивается, Юстиниан знает, кого именно увидит.

Пожалуй, из всех возможных вариантов, этот был самый приемлемый.

— Вы упорно отказываетесь протапливать западную часть особняка, экономя дрова, но при этом сами проводите здесь вечера. Это не кажется разумным, Юстиниан. — Ирэна лёгкой тенью скользит вовнутрь, кутаясь в тёплую шерстяную шаль. Бледное лицо её, обрамлённое тёмными волосами, кажется ещё более исхудавшим и осунувшимся. — Если вы простудитесь и заболеете, никому от этого лучше не станет.

Джастин прикрывает за ней дверь и молча идёт следом, возвращаясь обратно в кресло у камина. Но перед этим всё-таки подбрасывая оставшиеся несколько поленьев в умирающий огонь.

— У меня нет цели отправиться так быстро вслед за нашей семьёй, Ирэна. — Он подливает вино в свой бокал и вопросительно смотрит на сестру, но та лишь качает головой. — Как проходит подготовка к панихиде?

Из-за всего случившегося, но прежде всего из-за несчастья, постигшего Придду, у них не было даже возможности оплакать родителей и братьев, не говоря уже о том, чтобы провести достойную церемонию прощания, ибо тела Вальтера и Ангелики были спешно захоронены на городском кладбище Олларии, когда там хозяйничал Альдо Ракан. Останки же Клауса и Питера так и не смогли найти, видимо, далеко унесло подводным течением, когда лёд сошёл по весне.

— Места в склепе подготовлены, но дороги может опять занести за ночь. Юстиниан, вы уверены... — Ирэна внезапно обрывает себя на полуслове, тревожно смотря на него, словно сомневаясь, стоит ли спрашивать. — Тело Валентина ведь не нашли. Может быть...

С громким звуком полено в камине трескается от жара, обнажая алеющую сердцевину. Кажется, у него внутри тоже что-то надламывается и точно так же опадает снопом бесполезных искр.

— Валентина убили при попытке бегства из столицы. Альбо мне сам об этом сказал. — Смотреть на сестру тошно, но отвести взгляд не получается. Если бы только они не поругались тогда, после суда. Если бы он уговорил брата повременить хотя бы ещё немного, ведь у Левия Ворону ничего не угрожало. Но Валентин не послушал, а может, уже и не верил ему. — Его лошадь и пропитанный кровью колет нашли у Старого парка.

Объяснять Ирэне, что человек, потерявший столько крови, покойник в любом случае, Юстиниан не хочет. Достаточно того, что после он был на том самом месте и видел следы боя, а надежда... Возможно, это то немногое, что ещё держит сестру, не давая сойти с ума от горя, как случилось с Габриэлой.

— Видит Создатель, я бы очень хотел ошибиться...

Джастин тяжело поднимается — рана от пули всегда даёт знать о себе в такую плохую погоду — и бредёт к двери в абсолютной тьме. Свечи уже практически  оплавились, а новые, естественно, никто и не подумал принести, слуги давно спят.

— Даже если так, вы не должны хоронить и себя вместе с ним. С ними. — Тихий голос Ирэны догоняет его уже почти в коридоре. — Подумайте о Её... О Катарине, если невыносимо думать о себе. О том, что у вас ещё может быть. Не повторяйте моих ошибок, брат.

Дверь с тихим скрипом закрывается за спиной, не давая ответить.

О Катарине Придд, бывшей королеве и его супруге, Юстиниан не забывал ни на минуту. Но лучше бы забыл навсегда.

***

Утро принесло в Альт-Вельдер солнечную погоду, лёгкий мороз, а ещё гонца, известившего о скором прибытии похоронного кортежа из Олларии. Но самое главное, кортеж прибывает не просто с почётным сопровождением, как и положено, но сам король Рокэ Алва Первый окажет последнюю честь бывшим герцогу и герцогине Придд.
Невиданное в общем-то дело.

— Вы знали об этом? — Юстиниан откладывает прибор в сторону, так и не притронувшись к глазунье, и поднимает тяжёлый взгляд на супругу. — Я прав?

Катарина сидит за столом напротив — всё такая же прекрасная, гордая и одновременно хрупкая, словно высеченная из весеннего льда. И если бы не обручальный браслет, на котором теперь иная фамилия и герб, можно было легко забыть, что перед тобой вовсе не королева Талига. А ведь он до последнего не верил, что Альдо исполнит свои не то угрозы, не то обещания...

"...но если ты не хочешь, есть Ричард, который уж точно не откажется. Уверен?"

Когда-то очень давно юный наследник Вальтера Придда повстречал одинокую девочку в цветущем саду Эпинэ. И раз повстречав, полюбил — тихо и незаметно, прекрасно зная, что им никогда не быть вместе.

— Или Его Величество Рокэ Алва Первый хочет лично убедиться, что Придда всё также лежит в руинах? Может быть, он больше не доверяет вашему слову? Что думаете, Моя Королева?

Последнее теперь звучит издевательски. Издевательски выглядит и солнечный луч, что падает сквозь полузашторенные окна, утопив тонкую фигурку его супруги в сиянии, даже смотреть больно.

Джастин отводит взгляд, но хватает — резко и нервно — стакан с водой, впрочем, делая лишь глоток.

— Или вы, наконец, решили, что пора прекращать этот фарс?