Марсель привык, что общение с людьми (которое он с подачи доктора Саммерз обозначает как "социальное взаимодействие") имеет свои особенные ритуалы и схемы, не всегда ему понятные, поэтому иногда просто плывет по течению, не разбираясь. Возможно, эта ситуация и стоила дополнительного анализа - и он потом еще обсудит это с Джулией - но в моменте Марс просто подчиняется встречному порыву и принимает из рук Китча куртку, не очень, впрочем, понимая, какой в ней смысл, но по наитию накидывая себе на плечи.

Ощущается странно - ему уже не было холодно, и грубоватая ткань никак не привнесла тепла, но сам вес чужой вещи на теле - вещи Салли, отданной емй - почему-то кажется приятным и существенным.
- Спасибо, - вежливо говорит сильф, сам не особо осознавая, за что он благодарит. Слегка хмурит брови, пытаясь вникнуть в смысл слетающих с губ визави слов.
- Сара - мой агент, - поясняет он, будто это было главным маркером недопонимания в их беседе. - Она...всё устраивает. И говорит, как мне нужно работать.

На самом деле, внутренний конфликт с Сарой, не осознаваемый самим Марселем, достиг уже довольно впечатляющих масштабов, превращая всё их взаимодействие в сюрреалистический театр абсурда, в котором сильф не мог взять в толк, почему от него требуются столь колоссальные усилия, а девушка, напротив, была не в сила понять, почему с ним так сложно в самых простых вещах.
Джулия уже неоднократно подводила его к мысли, что Сара в качестве агента ему не подходит, но Марсель пока не добрался до очевидной для себя степени осознания этой истины.

И почему-то в компании Салли эта трещина становится более очевидной: по лицу Флобера пробегает рябь, делая его выражение еще более потерянным, чем обычно, словно он никак не может подобрать точный оттенок для отображения цвета на холсте.
Пытаясь справиться с этим, он обращает все свое внимание на Китча - но и здесь не встречает ничего однозначно ему понятного.
- Я не маньяк, - на всякий случай заверяет он. - Мои картины называют эротическими, но это... не о сексуализации.
Его рука вспархивает вверх, точно пытаясь указать на что-то, но в тот же миг беспомощно повисает.

Он не в курсе, видел ли Салли его работы, и входить в галерею тот отказался - а кроме собственно картин, Марсель не знает достоверных аргументов.
- Не помню, чтобы я смотрел фильмы о маньяках, - простодушно говорит он, послушно принимая протянутую ему бутылку и, по примеру Китча, делая глоток. Напиток горчит и странно вяжет язык, не в пример излюбленному художником белому вину. Но так, наверное, надо - в эту ночь и с этим человеком. Иначе заполнить этот холст просто не выйдет.

- Ты меня боишься? - удивленно спрашивает он, машинально перебирая по крупицам все моменты их предыдущих встреч и силясь вычислить тот, где он мог показаться опасным или грозным.
Вэлиар вполне мог бы снести Салли с места и размозжить о стену, пожелай он того, - это факт, но, кажется, он ни разу не упомянул об этом и не намекнул на свою силу.
Или...он снова что-то сделал не так?

Подпись автора

О том, чтобы нарисовать Салли, Марсель думает уже с первой их встречи, но держит это при себе, потому что, кажется, вываливать такие вещи сразу считается неприличным. Однако, прозвучавший вопрос быстро освобождает его от этих оков, и сильф с улыбкой кивает:
— Я с удовольствием тебя нарисую. И да, мне позируют без одежды, — если в словах Китча и был какой-то подтекст или насмешка, то он этого не уловил, поэтому просто говорит как есть.

Эротика для него все еще не про секс и даже не про обнаженность. Просто ему кажется, что так легче передать внутренний цвет, не отвлекаясь на дополнительные детали вроде одежды или аксессуаров. Картины Флобера целиком посвящены тому самом переводу из внутреннего в наружное, с которым он сам испытывал такие трудности. И он уверен, что взглянув на Салли обнаженным, он сможет точно определить его оттенок. Может быть, все-таки морской зеленый?

Отвлекшись на это размышление, он не сразу замечает неожиданную возбужденность Китча, а, оказавшись под градом его расспросов, вдруг понимает, что, кажется, дал маху. На лице Марса, обычно отрешенно-спокойном, появляется выражение легкого испуга, — и точно пытаясь найти защиту у самого Салли, он стремительно делает шаг к нему и цепляется за руку, удерживая за предплечье.
— Прости... Я не...я забыл, что ты можешь...о небо...

Флобер отчаянно зажмуривается, чтобы не видеть эту картину — он, застигнутый врасплох по собственной беспечности, и человек, который, возможно, сейчас может узнать больше, чем нужно. Марсель никогда особо не понимал всех принципов секретности, диктуемых Эдемом, но помнил, что это вроде как важно...для безопасности?

Но Салли, кажется, не собирался причинять ему или кому-то из его народа какой-либо вред.
— Прошу...молчи. Я все объясню, но не здесь.
Теперь он уже почти тащит мужчину за собой, обманчиво мягкой хваткой вцепившись в его руку, и сам подхватывая заполненную «арсеналом» сумку. Они сбегают по улице вниз, ныряя в неприметный стороннему взгляду спуск в метро, в котором никого не оказывается, а турникеты поддаются простому толчку. Не давая Салли времени удивиться или что-то спросить, Марсель сбегает с ним по стоящему эскалатору вниз, в абсолютную безлюдность станции, на которой даже отделено не слыхать поездов, и останавливается в центре, выпуская «заложника» и предлагая тому взглянуть на место, в котором они очутились.

«Мэйр-стрит» была давно заброшенной станцией Ньюфордского метро и находилась вообще-то далеко в Старом городе, заколоченная намертво и «изъятая» из пользования. Марселю стоило немалых трудов выбить себе «проход», зато результат превосходил все ожидания.
Теперь здесь располагалась, ни дать ни взять, настоящая подземная галерея, и все стены от и до были расписаны подчистую — граффити, набросками, огромными фигурными пятнами и мазками, тысячей образов и лиц, миллионами сюжетов и событий.

— Это подземное искусство, — негромко говорит он Салли и ставит на пол сумку с инструментами. — Здесь рисуют те, кого наверху не всегда привечают.

Подпись автора

Человеческие руки способны только ощутить очертания воздушного тела, но не сжать его в объятьях. Марсель помнит, что это всегда сбивало Константина, стремящегося прижать его к себе, но даже сейчас, имея этот опыт. он не очень понимает, почему. Ведь ветер априори нельзя удержать - и глупо пытаться это сделать, куда логичнее просто позволить ветру обнимать тебя, ведь его нежность всегда безгранична.

Салли принимает эти правила быстро - так быстро, что Вэлиар даже не успевает вспомнить, что у людей могут быть трудности с его истинной формой. Он касается Китча самой своей сутью, позволяя тому постичь и ощутить его, и в этом для него нет ничего чересчур интимного или слишком личного: у ветра нет границ, а, значит, нет и ограничений.

Он позволяет себе слегка приподнять Салли над полом, давая тому почувствовать полет, а потом мягко и аккуратно опускает, отпархивая чуть назад и снова принимая телесное воплощение.

На глубине, под землей, он всё же не чувствовал себя так уверенно и беззаботно в своей изначальной ипостаси, как это бывало не свежем воздухе, поэтому предпочел не увлекаться, тем более, что из-за нарушенного сродства к своей стихии он вновь начинал испытывать инстинктивный страх, памятуя о том случае, когда его резко выкинуло из воздушной формы.

Салли, разумеется, понятия об этом не имел и смотрел на него во все глаза, на что Марсель ответил мягкой улыбкой, плавно разминая плечи, которые сразу после перехода ощущались непривычно тяжелыми.

- Марсель - выдуманное имя. У нас у всех они есть, так проще. Но мне оно нравится и, кажется, мне подходит. У тебя ведь тоже есть...два имени? То, которым ты представляешься, и настоящее...если я правильно понял.

Тонкости человеческой психологии все еще давались сильфу с трудом, но почему-то именно с Салли это не ощущалось особой нагрузкой на общение. Как будто с этим парнем можно было не скрывать свою потерянность в социальном лабиринте, а просто спрашивать обо всем, что вызывало у Марса затруднения в восприятии.

Было ли дело только лишь в альгамбрийском зеленом, или тут было замешано что-то еще, - сложно было сказать.

Подпись автора

Остаток непрошенных слез проливается уже в твердое плечо Китча, быстро прижавшего его к себе, и это почему-то кажется Марселю удивительным: такие ощутимые объятья, которые при том не воспринимались как некий ограничитель. В следующую же секунду ему уже становится неловко за свой невольный срыв - он вообще не уверен, что тот связан именно с вопросами Салли, но подобраться ближе к этому осознанию не может, оставаясь "заложником" картины происходящего.

Мелко подрагивая от рыданий, он позволяет человеку потянуть его в сторону и послушно смыкает пальцы на врученной ему жестянке, точно во сне делая небольшой глоток и удивленно морщась от странного "химозного" вкуса.

Это однозначно не то, к чему он привык, однако, именно сейчас кажется уместным как удачно подобранный оттенок цвета.
Поэтому Марсель продолжает пить - неровными, судорожными глотками, обжигаясь и царапая горло о странную смесь явно дешевого пойла.
Сейчас это неважно.

- Извини... - еле слышным шепотом выдает он, когда снова ощущает в себе способность говорить. - Я не знаю, почему... Не понимаю, почему это так на меня подействовало. Это никогда...не казалось мне проблемой, просто... в последнее время как будто я острее ощущаю, что...не могу по-настоящему соприкоснуться с миром.

Он поднимает влажные глаза на Салли - и застывает в полнейшем потрясении.
Сквозь стоящие на радужке слёзы цвет Китча кажется еще более выразительным, глубоким, буквально пронизывающим до костей. Марсель смотрит на него - и понимает, что стал свидетелем "сильного" тона, того, который перекрывает все остальные, стягивая фокус внимания на себя и отбрасывая свою цветовую тень на все окружающие оттенки.
Это было совершенно потрясающе.

- Ты не забудешь, - непослушными губами нащупывает слова Вэл, так и продолжая сидеть с распахнутыми очарованными глазами. - тебе и правда лучше об этом не говорить, но...теперь ты будешь видеть. Это был только вопрос времени. Твоя суть...уже искала выход наружу. Вот что я увидел тогда на твоих граффити, - неожиданно он отвечает на проскользнувший уже давно вопрос Китча, тогда потонувший в потоке разговора. - Тебе нужно было вырваться. И здесь...ты можешь посмотреть, что из этого получится.

Он неопределённо машет рукой куда-то в пространство, и совершенно неожиданно (не для Марселя, конечно) посреди изрисованных до последнего миллиметра стен появляется чистый свободный "пятачок", готовый к принятию нового шедевра.
- Она приняла тебя,- словно бы ни к кому не обращаясь, говорит Вэлиар, делая очередной глоток и морщась. - Подземная галерея.

Подпись автора

Для Марселя сексуальное влечение даже не порыв, а часть творчества, обязательный элемент вдохновения. Миг, когда он целует Китча, не пропитан мускусом и потом, вязким желанием обладания или отдачи, в нем нет ничего пошлого или развращенного. Просто поцелуй в этот момент — оттенок синего, один из тех, что вылился на картину на стене подземки: и в этот миг Марсель состоит из синего спектра, из суммы мельчайших полутонов, один из которых — вкус чужих губ, вязкость чужой слюны на языке, прошивающее резкое ощущение сладковатой боли, пронзившей преддверие рта — вспышка и он потрясенно и вместе с тем абсолютно осознанно смотрит в глаза Салли: диковатые, оголтелые, безумные — все в такт его оттенку.

Марс понятия не имеет, что означает «у меня встал», он не представляет себе, о чем именно он должен сказать, и в очередной раз чувствуя себя абсолютно беспомощным, он выбирает единственный приемлемый для себя вариант из всех возможных сейчас — вжимается крепче в Китча, смешивая их цвета, позволяя альгамбрийскому зеленому взять верх над синью, подаренной ему секунду назад; у Марселя нет своего цвета, он весь — лишь то, как его нарисовал Салли, и сейчас это — верх всего мирового искусства, апогей живописи, потому что иначе этот холст просто вымрет, сгниет, рассыплется в пяль и бессмысленную труху.

— Хорошо, — говорит Марсель, отвечая сам не зная на что, прогибается в объятиях, чувствуя, как горит кожа от стремительного захвата чужих губ. Его руки мягко взлетают, обвивая шею Китча и цепляясь за него, как за единственный ориентир в весьма неустойчивой системе. — Я бы начал с наброска карандашом или углем, чтобы понять твое чувство формы...

Сознание куда-то проваливается, и в следующий миг он вылавливает себя уже полуобнаженным, в сдернутой с плеч и груди рубашке, поваленным на зыхудулый диван, незнамо как взявшийся прямо под боком ( не то чтобы это шибко удивительно для подземной галереи, просто его память действительно вырезает «переходные моменты»). Руки Китча, губы Китча — все отведенные ему константы, вся заданная композиция, и, выдерживая её, Марсель откидывает голову на подлокотник, податливо приподнимая бедра и разводя ноги, когда Салли рывком подается к нему.

И синий сливается с зеленью.

Подпись автора

Закрытые выставки "для посвященных" давно стали обычной частью творчества Вэлиара, главной сложностью которой было то, что в этом случае он не мог скинуть организационные моменты на Сару. Иногда он спрашивал себя, для чего нанял агента из людей, лишая себя целой массы возможностей, но, кажется, тогда на то была веская причина, как-то связанная с интеграцией. Он не помнил точно. Подобные мелочи очень быстро улетучивались из его памяти, принимая статус просто фактов: "его агент - Сара", и на этом точка.
Доктор Саммерз осторожно замечала, что с этим "вероятно, надо разобраться", но пока что они просто е успели дойти до этой его проблемы - или чем оно там являлось.
Поэтому для "особых" экспозиций всё было обставлено максимально просто. Лаконичный указатель на входе, пара флаеров, которые обычно распространял Оскар. Марселю, можно сказать, повезло, что магия Ньюфорда зачастую сама приводила к нему страждущих, иначе бы все его тайные выставки действительно оставались бы тайными.
Но он об этом, разумеется, не думал.

Эта выставка была особой. В частности, потому, что представляла собой часть терапии. Доктор Саммерз, возможно, не совсем это имела в виду, когда предложила ему проработать свои "сложности с небом" посредством живописи, но Марсель понял её именно так.
- Вэл...ты уверен? - с необычайной осторожностью осведомляется Оскар, когда сильф впервые показывает ему итоговую композицию. - Это не слишком...лично?
Марсель смотрит недоуменно - для него искусство вообще всегда личное, как ни крути, разве может быть иначе. Дракон цокает языком, но так и не оказывается способен сформулировать свои опасения. Накрывает ладонью его плечо и прислоняется виском к виску, склонив голову, чтобы рассмотреть холст, перед которым они стояли:
- Это я помню...Это ведь оно, да?
Со столь многовековой дружбой уточнений не надо - Марс, улыбаясь, кивает. Да, это было небо Оскара, светлое, почти белое от заливающего света, прямо над пиками исландских гор, северное, честное, пронзительное.
Были на выставке и другие "неба" - хмурые и грозные, проседающие и рыхлые, солнечные и дождливые, бескрайние и обрамленные по периферии.
Во всех них можно было летать - без проблем, без ограничений, без страха.
И было небо Ньюфорда - отделенное от остальной экспозиции, тревожно-дрожашее, зыбкое, неверное.
То самое, которое его не удержало.

В ту ночь он не хотел смотреть на него.

Марсель обходит всю выставку, привычно проверяя, чтобы свет был выставлен правильно, а ночные тени ложились как надо. Сделав один из множества поворотов, предусмотренных планом обозревания картин, он замечает в коридоре одинокую фигуру - вероятно, заглянувшего посетителя. Сильф приглушает шаг, начиная двигаться осторожней и плавней, чтобы не помешать, но визитёр его, кажется, и так не замечает, поглощенный лицезрением холста.
Флобер издали понимает, на что именно смотрит дракон, и подходит к нему, больше занятый наблюдением за картиной-на-которую-смотрят, чем за собственно зрителем.
Поэтому слегка сбивается, когда оказывается, что нужно опустить взгляд, чтобы увидеть посетителя прямо на полу.
- Это Португалия, - как будто это объясняет вообще всё происходящее, замечает Марсель, останавливаясь в полушаге от дракона. - Кажется, 1970-й...Или восемьсот... Я не уверен в датах.

Подпись автора

Даже в обычной повседневной одежде Оскар выглядит так, словно вышел из фильма Бёртона и забыл об этом. Вокруг дракона волнами растекается аура экстравагантной уверенности, беспечной фееричности и того эпатажа, что на мероприятиях, подобных этому, невольно воспринимался как естественное продолжение заданной атмосферы. Говоря откровенно, он кажется здесь куда уместнее, чем сам Марсель, привалившийся спиной к одной из арочных колонн, поглядывающий по сторонам с плохо скрываемой нервозностью.
По счастью, именно эта разница играет ему на руку - случайные взгляды, обращаемые в их сторону, немедленно зацеплялись за статную фигуру Кюдля, останавливались на ней, невольно огибая Флобера, и так лишали его той пугающей прицельности, что обычно дополнительно тревожила его в эпицентре любого столпотворения. Оскар словно бы стоял между толпой и Марселем, сверкая белозубой улыбкой и щуря подкрашенные глаза, пока он рассматривал с живым любопытством вереницу картин на противоположной стене, то и дело тыкая пальцем в одну из них и радостно объявляя что-то вроде: "О, я ее помню! Та клыкастая дамочка в Париже, да? Ты был очарован ею, я только не помню, вылилось ли это во что-то интересное..."
Почему-то Эйяфьядлайекюдль был свято уверен в том, что автору эротических картин полагается спать с каждой из своих моделей. Он даже затеял игру в "горячо-холодно", рандомно указывая на различные портреты в зале и пытливо вглядываясь в чуть дергающееся от напряжения лицо друга.
Марсель подозревал, что на деле Оскару не настолько уж интересно, с каким процентом из представленных здесь существ он и правда имел интимную связь, и он просто пытается его отвлечь, - но как бы там ни было, дракон казался всецело поглощенным этим изысканием.

- ...Холодно, - с мягкой улыбкой выдыхает сильф как раз, когда очередь доходит до портрета Агнессы с изящным разлетом крыльев за спиной, но прежде чем деятельный Оскар переключается на следующую "жертву", к ним подходит журналистка с кипой вопросов, пригвождающих Марселя к месту. Дракон смещается так, чтобы слегка заслонять его плечом, и смотрит на репортершу взглядом, создающим впечатление,  будто ее вмешательство прервало какой-то чрезвычайно важный разговор об искусстве, - на их беду,  девушка, кажется, не узнает в его защитнике того-самого-Оскара, что, кстати, было их любимым обманным маневром на публичных мероприятиях,  - и все внимание по-прежнему приковано к Флоберу, хотя, вероятно, количество первоначально запланированных вопросов уменьшается из-за грозного вида дракона.
В какой-то момент Марсель отключается и воспринимает все происходящее через "белый шум" - журналистка, видимо, поняв, что он не мастак в интервью, начинает говорить сама, рассчитывая на какую-то реакцию, но он продолжает просто смотреть на нее и молчать.
Она пытается в последний раз - уже явно с досадой, изведенная и его немногословностью, и напором Оскара - преувеличенно восторженным жестом обводит рукой зал и выстреливает в него неискренней улыбкой:
- Какой интересной идеей было так обыграть извечный дуализм сексуальности!
Марсель смотрит на нее, наконец, исторгая из себя свое излюбленное рассеянное "А?", заменявшее ему все уточняющие вопросы. Девушка морщится, но все еще старается держать марку.
- Ну, "двуликий Эрос". Как двуликий Янус, только...Эрос. 
Марсель вспоминает, что это помпезное название действительно значится и у входа в галерею, и на флаерах, но вот только его придумала Сара, а не он. Он собирался назвать экспозицию "от мельхиора к берлинской лазури", имея в виду контрастный переход чувств, пробуждаемых влечением и красотой - от мимолетного зацепления взглядом до оглушительного водопада эмоций - но Сара убедила его, что никто не поймет  такой "синестетической конструкции" (Марсель не знал значения слова "синестетический", но интуитивно понял, что это то самое, что обычно стоит между его восприятием и общими канонами). Сара настояла на "Эросе", заверяя его, что задуманная ею игра слов это именно то, что нужно - громко и концептуально.
- Это идея моего агента, - словно очнувшись, сообщает Марсель в момент, когда журналистка, разочарованная его равнодушием, уже готова уйти. Она кисло улыбается ему, кивая и бессмысленно водя по скудным записям в блокноте ручкой, потом сдержанно благодарит его и удаляется.
Сильф выдыхает. Оскар закатывает глаза.
- Вэл, в день, когда ты осознаешь, что интересен такому количеству народа, я открою Ту Бутылку,  клянусь.
Та Бутылка - это легендарное вино, урожай которого пришелся на год, когда Вэлиар и Эйяфьядлайёкюдль едва-едва могли считать себя отроками. Оскар берег ее для особого случая - то есть того, когда случится что-нибудь по-настоящему невероятное.
Например, появление звездных единорогов. Или всеобщее взаимопонимание. Или - чем черт не шутит - социализация Марселя.

Толпа наплывает, сдавливает, и Оскар кладет руки ему на плечи, мягко отстраняя в небольшую нишу у прохода, в самом углу зала. Флобер опирается спиной о стену, глубоко вдыхая и выдыхая, прикрывает глаза, вновь открывает их, глядя на ряды мелких лампочек по периметру потолка, их отблески кружат у него перед глазами , сливаясь в какой-то момент в единое сияющее пятно.
- Дышим, Вэл. Ды-шим.
Д ы ш и м.

Подпись автора

Кажется, смех друга несколько успокаивает его, по крайней мере, давящее чувство в груди немного рассасывается, и Марсель снова может дышать. Он улыбается Оскару – тенью его улыбки, отражением, робким призраком, но для него это уже много.
Доктор Саммерз говорит, что он должен двигаться вперед по шажочку, но Марселя не покидает чувство, что он то топчется на месте бесконечно долго, то вдруг разом пробегает марафон. Чего стоит хотя бы его преподавательская деятельность – хотя как раз в ней все устаканилось довольно быстро. Под свою «защиту» его неожиданно взяла Бекки – девушка с оранжевым смехом – сразу после того, как он вынужден был (после неожиданного приступа паники прямо во время лекции) рассказать своей группе о проблеме, с которой так отчаянно боролся. К слову, никого это не насмешило – напротив, его студенты, кажется, вознамерились всецело заняться помощью ему, уделяя ей ничуть не меньшее внимание, чем непосредственным заданиям – словно поддержка их асоциализированного преподавателя была каким-то новым учебным проектом.

В аудитории ему уже не составляет большого труда удерживать за собой уверенную позицию, - несмотря на то, что все смотрят на него, эта толпа не окружает его, но взаимодействует с ним, так что тут, кажется, доктор Саммерз была полностью права – в контролируемых ситуациях он не боялся так сильно.
Угроза нависла ощутимей, когда первые практические занятия вывели их из знакомых классов в парк недалеко от университета – для отработки «живых зарисовок». Марсель чувствовал себя неуютно, еще только представляя, как войдет в главные ворота, окунаясь в сладкий запах карамельной кукурузы, шум аттракционов и людской гомон, беспрерывное мельтешение и вакханалию несбалансированных цветов.
Он держался как мог, но уже на подходе к парку его начало потряхивать, а от одного взгляда на аляповатый балаган за витой решеткой к горлу подкатил кисловатый ком.
Тут-то и вмешалась Бекки с ее неуемной оранжевой энергией, которая еще не раз выручала Флобера в щекотливых ситуациях в университете.
- Вот что, мы создадим защитный круг, а вы будете в центре, - бойко объявила она, когда их разношерстная компания оккупировала одну из крупных лужаек, негласно принадлежащую художникам. Ребята рассредоточились по периметру, образуя большое кольцо и оставляя его в самом центре, расселись с этюдниками, улыбаясь ему как заговорщики. В итоге от Марселя до толпы оказался целый пласт свободного пространства, а замкнутый студентами круг создавал ощущение безопасности.
- Так – помогает? – крикнула Бекки со своего места, озаряя мир оранжевыми всполохами, и он кивнул ей с потрясенной благодарной улыбкой:
- Да…так помогает.

Здесь, на выставке, у него нет «защитного круга», но есть Оскар и собственные картины, яркими маяками глядящие со стен и позволяющие ему отвлечься. И, вспоминая о Бекки и ее «оранжевых находках», он невольно возвращается мыслями к другой своей студентке. Никто не знает, но она тоже сейчас здесь, среди портретов – нарисованная со спины, так что никто не может точно утверждать, что это именно она. Никто, кроме Марселя.

Изображение Ливии, пожалуй, самое невинное из всей экспозиции – и вместе с тем самое чувственное. Все, что открывается зрителю на картине – поднятые в небрежный хвост волосы с каштановым отливом, изящный изгиб шеи и истомленный разлет обнаженных плеч. Все дальше уходит в голубовато-сизую дымку, перетекает в небесную синь, остается за кадром. Все, что есть – только эти шея и плечи, дерзкий затылок, не позволяющий узнать черт лица. Сокровенная, абсолютная тайна.
Ни нагой спины, ни узковатых бедер, ни мягких очертаний ягодиц – он не дает больше ничего.
Просто Марсель никогда не видел Ливию обнаженной – он и обо всем изображенном знает только потому, что однажды она пришла на пару в кофте, оголяющей плечи.
Все, что у него есть – только этот эфемерный полуобраз и знание ее цвета.

Все, что есть у них – приглушенный шепот и танцующие движения, не то приближающие их друг к другу, не то разводящие до невозможности обратного притяжения.

Марсель отворачивается. От выставки, от толпы, от всех.
Ему уже не важно, что скажут о его экспозиции. Кто что подумает или кто что увидит. Для него существует только эта невинная эфемерная голубизна, раскрывающаяся в сердце своем берлинской лазурью. 
Ничего, кроме этого.

Подпись автора

Конечно же, незнакомец ничего не понимает.
Марселя вообще редко кто-нибудь понимает - у него проблема с "переводом внутреннего во внешнее", как говорит доктор Саммерз.  Никто не говорит на одном с ним языке - потому что такого языка не существует в привычном понимании.

(Его понимает, возможно, только Ливия, но пока ему страшно загадывать).
- Спасибо... - говорит он вслед удаляющемуся мужчине, провожая его взглядом.
У незнакомца очень тонкий и изящный нос, интересное лицо. Он бы, наверное, хотел его нарисовать, - но уже знает, что с подобными предложениями неприлично подкатывать к людям на улицах.
А жаль.

* * *

Марсель смотрит на утопающий в разномастных ярких табличках с рекламой супермаркет, как военачальник на форт, который предстоит взять штурмом, - со смесью решительности и осторожности, точно ожидает, что из-за большого логотипа «Найк» на плакате вдруг высунется пушка. Он и правда ощущает себя под прицелом, стоя напротив всех этих аляповатых надписей, с акциями и скидками, с крикливыми лозунгами и заверениями, что уж у марки «Туччи»-то самое лучшее на свете солодовое печенье. Было время, когда Флобер пытался сделать эту рекламу своим помощником, надеясь, что, имея представление о том, что сейчас считается лучшим, ему будет легче сконцентрироваться среди массы разнообразной однообразности, представленной на полках. Но оказалось, что «лучшим» себя именует каждый бренд, и изучение рекламы только отягощает выбор.
Сильф нервно сглатывает, больше всего на свете желая отвернуться от мельтешения красок, слагающих лоскутное одеяло вывесок на стенах, но Гарольд опускает руку ему на плечо, внимательно заглядывая в лицо:
- Марс? Ты в порядке? Может, ну его?
Марсель вскидывается и упрямо мотает головой. Нет, он уже столько раз откладывал и разворачивался, что стыдно даже перед самим собой, не то что перед магом, вызвавшимся ему помогать. Они должны сделать это – сегодня. Сейчас.
- Ладно. Тогда просто возьми меня за руку и пошли.
Флобер вцепляется в локоть друга с такой отчаянной силой, что наверняка оставляет синяки, но Гарри даже не морщится (возможно, потому что, будучи магом крови, привык причинять себе определенную боль).
Двери перед ними раздвигаются, и сознание Марселя погружается в назойливый гудящий шум.

Он с трудом осознает их движение среди заставленных рядов и лавирование между людьми с тележками, ощущает только момент, когда Гарри замедляется. Они останавливаются у стеллажа с сухими завтраками – сотни размалеванных коробок глядят на них с полок, заставляют глаза Марселя нервно дергаться.
- Нам нужны хлопья, - сообщает Джефферсон, сверившись со списком покупок, который сильф составил накануне. – Какие хлопья ты хочешь?
Марсель не ест хлопья – это Ливия их любит, зачерпывает ложкой и хрустит, сидя поутру в одной его рубашке со слегка встрепанными волосами. Он успевает сделать пару набросков, пока она ест, а потом они разбегаются в разные стороны, чтобы снова увидеться на лекции.
- Марс?
- Медовые, - говорит он, потому что смутно помнит, что это слово значилось на пачке, из которой Ливия насыпала золотистую горку. – В виде… самолетиков.
Они никогда не говорили о самолетах, он не знает даже, нравится ли Ливии летать или, может, она предпочитает поезда, но по утрам в его столовой она ест хлопья в виде самолетиков – это должно быть важно.
- Ага, наверно, вот эти? – Гарри находит в разномастном рябящем в глазах ряду коробок ту, что, кажется, похожа на пачку, стоявшую у локтя Ливии, когда она загребала ложкой медовые горки. – Марс, эти?
Он кивает – поспешно, лихорадочно, у него уже голова идет кругом от эпилептический вакханалии цветов вокруг, - и маг, бросив хлопья в тележку, резво подставляет ему свой локоть, давая возможность ухватиться за него и уйти отсюда.
- Сейчас быстро наберем овощей, это должно быть легче…

Марсель долго сидит на краешке тротуара перед парковкой, пьет воду из бутылки с эмблемой супермаркета и восстанавливает ровное дыхание. Гарри по привычке закуривает, но, вспомнив, с кем он, поворачивается так, чтобы ветер не гнал дым к Флоберу.
- Эй, ты молодчина, - заявляет он, стряхнув пепел и глядя на измученного сильфа сверху вниз. – Отлично держался.
Марсель криво улыбается в ответ – такое себе достижение. Ему две тысячи лет, а он не может спокойно купить пачку хлопьев в большом магазине! С другой стороны, он и правда чувствует себя немного победителем. А еще ему хочется рассказать Ливии – и одновременно хочется вообще ничего ей не говорить. Зачем ей видеть его таким слабым?

Это ведь слабость - так пасовать перед обычным магазином. Если бы он только мог объяснить...

Подпись автора

Ему не раз дарили цветы, хотя и не всегда это было романтическим жестом, - пару раз роскошные цветочные композиции в массивных плетеных корзинах присылал Оскар в моменты, когда на дракона нападало настроение поразвлекаться вдоволь над досужими сплетниками, постоянно приписывающими им не то бурный роман, не то грязную интрижку,  - хотя если бы кто-то из охотников за сенсацией смог бы добраться до вложенных в эти душистые дары записок, то был бы весьма озадачен, находя вместо пылких признаний то куски партитур с пометками и вопросом "Как тебе?" на полях, то откровения в духе "Как же бесит меня этот Рик, я не могу".

Присылали ему букеты и поклонники - то стерильно-безликие, формальные - от критиков и спонсоров, то кричаще-игривые - от мечтательных дев, побывавших на его выставке и прочитавших на его полотнах, что он будет им отличным мужем и прекрасным отцом, то кокетливо-невинные - от анонимов, высказывающих свое восхищение исключительно его искусству - Оскар говорил о таких: "в чем-то такие же помешанные, как ты, только сами рисовать не умеют".

Но в этот раз все походило на нечто особенное, на то, что обычно показывают в романтических фильмах, которые Марсель смотрел очень избирательно,  зачастую больше отвлекаясь на цветопередачу неба, чем следя за сюжетом и развитием героев.
Марсель относился к цвета так, как только может ветер, - любовался, но испытывал ни малейшего трепета. Они были тем, что он мог рисовать, они имели множество различных оттенков, они, вне всякого сомнения, воплощали в себе подлинную красоту мира, - но они не трогали его, как нечто, чем можно искренне восхищаться, оставаясь объектами, но не явлением.

А вот настойчивость неведомого поклонника, пожалуй, интересовала куда больше, - он ведь не удовлетворился одним только жестом расположения, он вообще не выказывал никакой системы, то вкладывая записки, то обходясь лишь цветами, - и это не было похоже ни на довольных критиков, ни на мечтательных дам, ни на ценителей искусства, ни - тем более - на Оскара.
Хотя у последнего он, впрочем, поинтересовался на всякий случай, не причастен ли он.
- Марс, у тебя появился воздыхатель? Ну наконец-то! - как обычно, бурно отреагировал его пылкий друг, и Флобер задумался о том, что ему нужно обсудить все это с психологом.
- Марсель, ну, это абсолютно нормально, - сказала ему доктор Саммерз со своей фирменной желтой улыбкой. Желтый цвет успокаивает. - Вы талантливый художник и весьма привлекательный мужчина, неудивительно, что кто-то вами заинтересовался.
Марсель думает о том, не могла бы это быть Ливия, но это очень маловероятно.
Зачем ей посылать ему цветы, если он рисует ее раз в две недели после вечернего факультатива?

Букеты выстраиваются стройной гвардией на террасе второго этажа, - там где Марсель рисует, когда ему нужен свет зари или заката. В преддверии сумерек - утренних или вечерних - он распахивает стеклянные створки и выходит навстречу воздуху. 
На этот раз он выходит, задумчиво держа в руках один из ирисов и медленно перебирая его лепестки. Ему хотелось бы знать язык цветов, чтобы расшифровать больше, чем позволяют ему короткие записки, - но он знает лишь язык цвета, и переход от насыщенного багрянца к фиолетово-лиловому напрочь его сбивает.

Он опирается о перила и позволяет ветру трепать свои волосы и цветочные лепестки.
А потом ему хочется нарисовать этот момент - задумчивого созерцания на ветру, и ирис уже становится воплощением вопроса, на который он пытался, но не мог получить ответ.
Кто же ты?

Подпись автора

Марсель тоже смотрит на цветок - куда более удивленно, чем до этого на Томаса. Кажется, кроткий и изящный образ ириса, покачивающегося в его руке, совершенно не вяжется у сильфа с понятием "надоедать". Как может надоесть что-то настолько искреннее и простое - как рассвет или, может быть, ветер. Все первоцветы по умолчанию кажутся Марселю чем-то из разряда простых чудес - ведь то, что так упорно пробивается сквозь снег и встречает весну, должно быть волшебным. То, что сейчас не март, и ирис, скорее всего, привезен из оранжереи, не имеет особого значения. Ведь его цвет неизменен, а "роза пахнет розой, хоть розой назови ее, хоть нет".
Кстати, ведь были еще и розы...

- Вы же дарили мне разные букеты, - с улыбкой отмечает Марсель, чуть покачиваясь вперед-назад в своей опоре на перила, - как будто это все сразу расставляет по местам, как будто это сразу все меняет. - Вы не успели мне надоесть.
Он смеется - легко и беззаботно, слегка приглаживая свои растрепанные вихры назад, для него все объясняется этими бесхитростными словами Красного Незнакомца - "был на выставке", "понравились картины". Он, пожалуй, даже привык к тому, что у него бывают весьма неординарные поклонники - там, где правит бал искусство, нет места банальностям: ему присылали и рога носорогов (после того, как он в своем интервью упомянул об уважении к Дали и его одержимости), и живого страуса (он сказал, что оттенок их перьев кажется ему бесподобным) и даже, кажется, человеческие пальцы (тут он не знает, почему, а агент посоветовала немедленно от них избавиться, а еще лучше - предупредить полицию).
Здесь же, кажется, самая невероятная похвала, на которую только может рассчитывать художник - восхищение из уст человека, "ничего подобного не чувствовавшего от искусства". Для Марселя это все равно что для истового служителя какой-нибудь религии - обратить в свою веру того, кто отрицает все высшие силы разом.

- О нет, постойте,  - он легко манит к себе мужчину, взмахивая рукой с ирисом, точно это их условный знак. - Может быть, подниметесь ко мне, и мы, наконец, познакомимся нормально? Мне, право, неловко - вы бывали на моих выставках, а всякий раз, как я вас замечаю, вы помогаете мне собирать "красные предметы", как будто это какой-то замкнутый круг, из которого нет выхода. Мне хотелось бы нарушить эту цикличность, если вы не против.
Что там ему говорила доктор Саммерз? Не бояться делать первые шаги в общении. Расширять свой круг знакомств. Тренироваться в простых диалогах.
Разговор со своим неожиданным поклонником кажется Марселю самым подходящим для этой программы "реабилитации". К тому же, и правда становится похоже, что их сводит сама судьба - насыщенными красными мазками.
Бургундский?

Подпись автора

Сначала ему было страшно, затем - очень страшно.

Слишком много глаз, устремленных на него, слишком много лиц, обращенных в его сторону. Они все молчат и ждут, пока он заговорит, а у Марселя – горький комок в горле, который он никак не может проглотить, слишком тугой и спертый, встал точно поперек, и ему уже трудно дышать, от н е х в а т к и  в о з д у х а (разве сильфы способны задыхаться?) начинает кружиться голова и ломить в висках, и он уже знает, прекрасно  знает все эти симптомы, столько раз обсуждали с доктором Самерз, это – очередной панический приступ, он теряет контроль, а мир вокруг рассыпается цветными стеклышками калейдоскопа, слишком много красок, и ни одну не поймать, кружится, кружится…

- Марсель, считайте до десяти. Дышите глубоко и ровно. Вдох-выдох. Вдох-выдох.  Вдох… - Джулия поднимает и опускает руку, медленно, словно запуская невидимый насос, он следит за ее движениями, невольно начиная дышать им в такт: вдох-выдох, вдох-выдох, вдох…
- Хорошо, вот так, замечательно.  Видите, вы можете с этим справиться. Вам все под силу.  Вы хозяин своего тела и сознания. Вдох-выдох, Марсель. Вдох-выдох. И считайте: один…

«Два», - считает он про себя, судорожно вцепившись пальцами в угол стола, глядя на суматошное мелькание лиц. – «Три…»

- Если начинает тошнить, прикройте ненадолго глаза и представьте себе то, что вас успокаивает. Может быть, небо? Небо успокаивает вас, Марсель?
Да, небо его успокаивает. Там нет такого лихорадочного мельтешения, там краски рождаются из глубины и переходят друг в друга постепенно, будто сливаясь в танце. Там он чувствует себя хорошо. Там он в безопасности.
- Прикройте глаза и представьте небо, Марсель. И дышите, не забывайте дышать. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Вдох…

«Четыре», - он прикрывает глаза и представляет себе огромный сиренево-голубой простор, изредка перемежаемый сизыми перистыми облаками. Тут дышится легче, и он продолжает: вдох-выдох,  выдох-выдох, вдох….
На «шесть» он поворачивается к доске, а на «восемь» осторожно выводит свою фамилию тонким кусочком мела – так, вроде, принято.
«Месье Флобер» - потому что здесь он француз, и слово «мистер» совсем с ним не вяжется.
- Вы можете называть меня просто Марсель,  - выдавливает он из себя,  когда на счет «десять» вновь поворачивается к аудитории.
- Привет, Марсель,  - задорно подмигивает ему уверенная блондинка с первого ряда (рисуй он ее, собрал бы все оттенки оранжа), и все смеются – легким,  безобидным смехом юных беспечных существ, от которого ему тут же становится легче.
Этот оранжевый смех все в каком-то роде и решает.
Марсель остается.

***
Со временем он привыкает и к большому потоку обучающихся на факультете искусств, и к своей персональной курируемой группе. Последние даже становятся ему ближе, потихоньку открывая свои цвета, и вскоре он уже легко ориентируется во всей палитре. Бекки – девушка цвета апельсиновой цедры, зачинательница оранжевого смеха. Чарли – модернистская смесь сочного желтого и красного, дитя абстракционизма. Эшли – коралловая хохотушка. Донни – индийский зеленый, с какой-то родовой светлой грустью в глубине темных глаз. Оскар, Джин, Шейла… Марсала, ультрамарин, фиолетовый вереск…
Он уже почти не считает – ни до десяти, ни до пяти – только смотрит на их цвета, только помогает каждому раскрыться. Забывается, увлекаясь, когда взахлеб рассказывает им о смысле искусства, а силе, которую оно несет, о мире, который можно изменить одним точным мазком кисти. Вытаскивает крутящийся стул на возвышение у доски, садится на него и полтора часа без остановки описывает им один-единственный цвет, блик светотени, который может заключать в себе смысл всей картины, и все они – Кристи, Мэгг, Эрик (нефритовый, антрацит, циан) – слушают его, слагая единую палитру, от которой ее больше не мутит и не рябит в глазах, потому что теперь они – тоже его мазки.
Потому что мысленно он рисует их всех.

***
В начале октября декан говорит, что было бы неплохо устроить выставку первых студенческих работ. Это традиция факультета – почетная задача первокурсников. Марсель, как куратор группы, должен помочь им все подготовить и задать общее направление.
Его ребята кажутся обеспокоенными – ни у кого еще не было серьезных выставок, а эта – и вовсе их первый настоящий шанс блеснуть. Марсель смотрит, как переливаются тревожными волнами все его цианы и ультрамарины, как нервно хихикает оранжевая Бекки, и, недолго думая, предлагает разом поднять уровень выставки – предоставляет собственную галерею для премьерного показа.
Восторженные оттенки всей палитры – от марсалы до индийского зеленого – кажутся ему лучшей наградой. Оранжевый смех льется по коридорам, заполняет собой полотна, раскрывается игрой солнечных зайчиков на  холсте.
Чудесные, волшебные картины.

***
- Марсель, Марсель, мы ничего не можем придумать, все уже либо было, либо глупо! – Бекки едва не сшибает его с ног, стоит ему только переступить порог учебной студии. Вся его палитра уже  здесь – с расставленными мольбертами, с развернутыми холстами.  Все, как один, смотрят на него и ждут.

Марсель неловко сглатывает, но выдерживает этот шквал цветов. Обводит взглядом помещение, рассеянно щурится, вглядываясь во все неуверенные наброски.
- М…давайте для начала определимся, что бы вам хотелось показать. В целом…о чем вы хотите заявить? Вы – какие, что вы хотите привнести в искусство?
- Мы яркие, - тут же заявляет Чарли, по-абстракционистски резко и уверенно.
- Мы смелые! – задорно предлагает оранжевая Бекки.
- Мы честные, - тихонько замечает индийский хеленый.
И уже со всех сторон летят, взрезаются в Марселя, их робкие, дерзкие, взволнованные и решительные ответы.
«Молодые»! «Дерзкие!» «Сексуальные»! «Клевые»! «Придурок,  это не качество»! «Мы – супер»!
Марсель  прикрывает глаза, но не потому что считает или представляет небо. Он пытается собрать все эти разрозненные всполохи красок в единую картину.
В один ответ.

И он обнаруживается так неожиданно и просто, что он едва не смеется оттого, что это сразу не пришло ему в голову. Ведь  это так очевидно – все они: от оранжевой Бекки до цианового Эрика – хотели творить вне рамок и условий. Вне всего, что могло бы ограничивать их пока что неумелые, но чистые порывы.

- Вот что, - говорит Марсель негромко,  но в комнате тут же становится тихо. Ему немного неловко от этого, но он находит в себе силы продолжать. – Давайте-ка снимем доски с мольбертов.
Он берет один из закрепленных на деревянном планшете холстов и кидает его на пол с громким стуком. Студенты в оторопи наблюдают за ним, недвижимые, как будто и правда нарисованные. Марсель берет со стола ведро с краской и переворачивает – на холст, на доску, на пол – и огромное  желтое пятно растекается, смывая границы дозволенного, переливаясь за рамки листа бумаги.

- Тема выставки: «Твори за рамками». Твори вне границ, - четко объявляет он. – Все объекты будут представлены как символы выхода за привычные пределы.  С обломками стен, с кусками пола, хоть с частью университета, если понадобится.
Еще секунду царит гробовая тишина, а после Бекки взрывается торжествующим воплем:
- Ого, это супер-круто! – и другие цвета палитры тут же вторят восторженным гулом.
- Творите вне рамок, - повторяет Марсель, оборачиваясь к ним. – Опрокидывайте стулья, валите мольберты, приколачивайте доски к стене – и выплескивайте на них краски, ни в чем себя не ограничивая. Единственное условие – никаких рамок…

В этот момент дверь  за его спиной отворяется, и в студию проскальзывает опоздавшая девушка. Марсель  запоздало вспоминает – в его группе новенькая, официально присоединится только завтра, но так как идет подготовка к выставке, она должна была прийти на факультатив сразу после оформления документов. Его предупредили, что она опоздает, но он,  конечно  же, забыл  - такие вещи вообще не держатся в его голове.
- Пожалуйста, проходи, - он неловко улыбается ей, застывшей в дверях и удивленно разглядывающей набирающий обороты бедлам.
- Вали мольберт! – бойко кричит ей Чарли, с гиканьем выплескивающий ведро алой краски на стену.
Марсель берет первое попавшееся ему ведерко – королевский синий – и приглашающее протягивает на вытянутой руке новой студентке.
- Представься, пожалуйста, а потом просто плесни это на что захочешь.
Ему пока что немного неудобно – он еще не знает ее цвет – и она выбивается из общей палитры его цианов и ультрамаринов – но знакомство с новым оттенком всегда стоит того.
Тем более, когда было решено отказаться от рамок.

Подпись автора

"Покажи мне" - хочет сказать Марсель, но эта просьба - мольба? - не имеет ничего общего с портфолио, о котором он спросил минуту назад, и потому уста его остаются сомкнутыми - озвучивать подобное при таком скоплении народа попросту неуместно.
"Покажи мне свой цвет" - имел бы он в виду, если бы только осмелился произнести, но он боится - давать жизнь таким откровенным словам там, где они обречены вспыхнуть и сгореть дотла, - слишком большое испытание даже для того, кто прожил уже две тысячи лет.
Ему страшно - что Ливия Сандоваль, эта неземная девочка, его просто не поймет.
Ему страшно - что она поймет все слишком хорошо.
Это ведь, пожалуй,  уже чересчур для первого практического занятия со студентами?

Флобер отводит взгляд на мгновение, спасается бегством, цепляя свое разрозненное внимание за окружающие предметы и лица. На них уже никто не смотрит, все вернулись к своим работам, не углядев ничего особо интересного ни в новенькой, ни в его реакции на нее. Всех  волнует предстоящая выставка и приятно греет азарт необычного формата занятия - им нет дела до той магии, что творится у них под носом.
И тогда он снова поворачивается и смотрит на Ливию, плавно движущуюся через свет и тени, разрезая комнату, - бисеринки неуловимой пыли витают в воздухе,  вспыхивая в перекрестном огне зажженных ламп, в этой кавалькаде солнечных брызг Ливия Сандоваль выглядит как силуэт в пламени свечи, обрисованный полночным гаданием.

Но кого он призвал своими неозвученными мольбами, беззвучным зовом, тишиной, скопившейся в трещинках губ?

Призраком ли, видением - Ливия проходит по комнате и останавливается у дальней стены перед бесхозным мольбертом. Ее не привлекает, кажется, ни один предмет в комнате, или она просто не знает, как к ним подступиться с тем цветом, что он ненароком вручил ей, случайно угадывая, - она замирает у кромки творения, не решаясь перешагнуть ее, и Марсель видит, как чутко дрожат ее тонкие пальцы - совсем как у него, в преддверии очередного акта искуства: от нетерпения, от трепета, от желания.

- Ты хочешь опробовать цвет? - спрашивает он тихо, и в мерном гуле аудитории, заполненной шепотками и смешками студентов, его вопрос тонет в небытие. Ливия не поворачивает головы - вероятно, не слышит - а затем медленно, но уверенно запускает ладонь в ведерко с краской.
Флобер смотрит, не отрываясь, и перед ним, как в замедленной съемке прокручиваются кадры: изящные девичьи ногти вспарывают синее море, насыщенный кобальт обхватывает изящные пальцы, обволакивая их и целуя, как набежавшая волна урывает мимолетную ласку песчаного берега; вот Сандоваль извлекает кисть, отправляя ее в неспешный полет, и синие капли падают на взмученное марево, а затем она тянется к холсту и...
Она не рисует - танцует легкими движениями пальцев, невесомо орошая белизну листа чувственными касаниями, то скользя нежной линией, то буквально врезаясь в бумажную стену индиговым всполохом; щека Марселя - в том месте, где остался неровный игривый мазок, начинает гореть, и он инстинктивно вскидывает к ней руку,  обжигая собственные пальцы, след краски жжется и пульсирует, и он чувствует странную дрожь по отдельным точкам своего тела, пока Ливия сотворяет свою работу. Щека-шея-грудь...

Элементаль прикрывает сердце нервным поспешным движением - не то вжимая в плоть пулю, не то ловя пичужку, и, опустив взгляд, с явным удивлением не обнаруживает на себе следов синего цвета.
Но он явно чувствует их там - как будто Сандоваль использовала его как холст, как будто все, что выводилось ей на бумаге, обрушилось на Флобера, вальсируя по его телу, змеей проскальзывая под кожу.
Ему кажется теперь, что синева вен - не что иное, как дело рук маленькой колдуньи.

Это она нарисовала его таким?

Быстро, почти панически, он пересекает комнату, почти подбегая к Ливии и ловя ее за вскинутую кисть. С кончиков пальцев девушки капает живая синь.
Несколько мгновений они просто стоят так, в полном молчании - перед холстом. Марсель неотрывно смотрит на картину, пока не начинает чувствовать на себе взгляд Ливии - ровно в том же месте, куда легла краска от первого ее касания.
- Закрой ее,  - шепотом, так, чтоб только она могла его сейчас слышит, просит он, и осторожно опускает ее вздернутую руку вместе со своей - вниз, не размыкая пальцев. - Спрячь. Не показывай никому. Выбери что-нибудь...в комнате,  для проекта. Пожалуйста. И...
Теперь я знаю твой цвет, теперь я знаю точно...
- Останься после занятий. Нам нужно поговорить.

Подпись автора

Марсель насчитывает ровно 33 различных оттенка серого в привычном лондонском сумраке к моменту, когда цвет Гарольда раскрывается ему во всей красе. Это ведь совсем нелегкое дело, если подумать, - докопаться до истинного цвета другого существа, все равно что аккуратно, но все же – наживую, вывернуть чужое сердце и посмотреть, как оно окрашено там, изнутри, что скрывает в себе под слоем мясистой мышечной ткани, там, где физика переходит в метафизику, там, где говорит уже не плоть, но дух.
Это совсем не просто – но с Гарольдом почему-то выходит и вовсе нешаблонной задачей: никогда еще ему не требовалось столько времени, чтобы нащупать хотя бы верный спектр и быть уверенным.

Но Джефферсон – словно хамелеон, он успевает пройтись по градиенту и перейти из огненно-красного в бархатистую охру раньше, чем Марселю удается нанести хотя бы один мазок на холст. Он точно перетекает из одного тона в другой, зачастую минуя переходные оттенки, без мягкого смешивания цветов, - сразу рассекая всю палитру от одного до другого края. Сильф не успевает поймать и запечатлеть ни одно из этих цветовых состояний –а, значит, они и не могут быть истинными, значит, он опять обманулся, значит, Гарольд в очередной раз непостижим, как фантастическое животное, как витающая в воздухе идея, еще не обретшая форму, как пресловутый пятый элемент.

Трудно сказать, когда Марсель впервые обнаруживает себя влюбленным в Гарольда; трудно сказать, влюбляется ли он в него или же сперва в его тайну; но когда это происходит, все становится немного легче, и истинный цвет начинает проглядывать сквозь грубое месиво отвлекающих мазков, - словно какой-то вандал закрасил настоящий шедевр толстыми слоями краски, не то презирая само искусство, не то желая лишить мир именно этого полотна.

Примечательно или нет – но насыщенный гранатовый вскрывается во всем своем первозданном великолепии в момент, когда Гарри кончает в изящно изогнувшегося под ним элементаля, и Марсель, пронзенный насквозь его вспышкой, видит через пелену мускусной влаги, застилающей глаза, как жарко выдыхает маг, сдувая со лба слипшуюся челку, как размыкаются в этом выдохе его пухлые губы, как серебрится на виске бисеринка пота, - и он говорит ему тогда, уцепившись за интуитивную догадку: «Останься во мне», - и они лежат еще несколько минут, пришитые друг к другу, тугое колечко мышц обхватывает гудящий от излитого напряжения член, и Гарольд улыбается ему осоловело, и Марсель может видеть, как наливаются краской тонкие прожилки его души, невольно распахнувшейся в этом обоюдоостром акте доверия, - и он смотрит, не отрываясь.
Гранатовый.

«Гранатовый», шепчет он чуть слышно, и маг наклоняется, легко сцеловывая этот выдох с его губ – «Ты чего, ветерок?»
Сильф качает головой, прижимает ладонь к щеке Джефферсона, любуясь им, нависающим сверху, и таким раскрывшимся сейчас, - боится спугнуть, потерять, хотя это уже невозможно – показавшись раз, истинный цвет уже никуда не денется от смотрящего вглубь, - но Марсель так долго добивался его, что испытывает инстинктивный трепет.

Но гранатовый оставался, упрямо расцветая под касаниями его пальцев всякий раз, когда он невесомо-ласково поглаживал Гарри по щеке или накрывал своей ладонью тихий стук его сердца поперек груди, - встречал своей упругой яркостью его задерживающийся на абрисе лица взгляд, мягко льнул к художнику, когда человек уже засыпал, - доверчивый и болезненный, отчаянный и пылкий.

- Мой маленький маг, - шепчет Марсель в колком приступе нежности и целует чужой висок, там, куда преданно отдает пульс, чуть втягивает губами эфемерное биение жизни, гранатовой свежестью разливающееся внутри.

Не так уж важно, влюбился ли он сперва в Гарольда или в его тайну, - в его истинный цвет он влюблен беззаветно и истово, словно бы выкрасил в гранатовый свои внутренние замена и теперь хранит им вассальную верность.

- Можно я нарисую тебя по-настоящему? – робко спрашивает он, чуть приподнимая голову с крепкой теплой груди мага, лениво прикрывшего глаза и чуть поглаживающего его по плечу. – На холсте, красками…пожалуйста.
До этого дня он ограничивался только беглыми набросками, хотя многие из них были весьма эротичны, и Гарри с удовольствием застывал перед ним, изящно выгибаясь, стоило только Марселю в своей восхищенно-задыхающейся манере воскликнуть: «Замри!».
Но истинный цвет требовал истинного же запечатления – и как Марсель мог с ним спорить, когда у него самого уже сводило легкой судорогой кончики пальцев, отчаянно желающих рисовать, - рисовать Гарольда, его тайну, его отчаяние, его силу, его безумный гранатовый цвет.

Подпись автора