Как я пишу: «капли крови на лепестках роз»
Дирмед & Аргенти
Элегия погибели, песнь скорби, разрывающей сердце, подобно граду стрел, удару кинжала в грудь или... копьё, прошедшее когда-то под пластины доспехов прямиком меж рёбер. Его чёрная кровь не перестаёт капать, время от времени создавая там, где бывший рыцарь задерживался, нефтяно-чёрные лужи. Ему кажется, кажется, что однажды голос сорвётся, что связки порвутся, или же струны-тетивы, наконец, настолько покроются кровью, что больше будут непригодны к игре.
Возможно, он недостаточно отчаян, чтобы пройти границу бытия и небытия, и застыл там, где время словно замерло; Дирмед лишь хрипло вдыхает воздух, привыкнув к звуку рвущихся мышц при раскрытии и сокращении лёгких.
О Идрила... нет, IX... нет... нет-нет-нет...
Дирмед знает, что меньше всех достоин, чтобы на его молитвы ответили, — что от павшей Идрилы, что от безразличной чёрной дыры ответом ему будет лишь безучастная тишина, от которой ему уши заложит как от перепада давления; его изодранные, иссохшие губы корёжит от горькой ухмылки, но это единственное чувство, которое сопровождает его с момента... чего? Ах, да, это не назвать ни смертью, ни жизнью — вечная стагнация и вечный кошмар.
— Не бойся, — неожиданно голос Дирмеда зазвучал тихо, почти без эмоций, словно приступ его богохульного для последователя Красоты помешательства прошёл. Напротив — его голос казался почти безмятежным и убаюкивающим, всё также полным горечи и сожаления, как если бы всё происходящее в какое-то мгновение заставило его ненадолго очнуться от скорбного, печального сна, — Прекрасная душа достойна прекрасного реквиема.
Он закрывает глаза, сладковатый запах гнили кажется ему почти успокаивающим на фоне оставшегося запаха розовых лепестков. Они — о жизни, а он давным-давно застрял на чёртовом пороге и никак не мог ни пройти назад, ни двинуться вперёд.
Вокруг лишь поле мёртвых, призрачных цветов, чьи когда-то пёстрые (в его воспоминаниях) маковки прятали медный запах крови, пропитывавший землю, а шёпот ветра и почва вобрали в себя его тихий, булькающий предсмертный хрип. Правда, из памяти это всё вымывалось, словно стираемый со старого шкафа наждачкой лак и краска, — болезненно, теряя мгновение за мгновением, пропуская сквозь пальцы песчинки воспоминаний. Казалось, что и очертания вагонов постепенно стирались, утопая в этом чёрно-белом мире.
И потому вопрос заставляет его приоткрыть глаза, в которых не углядеть признака жизни, и опускает лук.
— Видел ли ты тех, кто сжигает людей, прикрываясь обвинениями в порочащем влиянии на проявления Красоты? — решил задать встречный вопрос Дирмед, — Или, может, тех, кто вероломно вонзает нож в спину, но славят Её, словно ни в чём ни бывало?
В голосе бывшего рыцаря ощущалась горечь и отдалённо напоминавшее злость вперемешку с разочарованием или досадой чувство; он лишь перевёл взгляд обратно на своего противника.
— Прислушайся... прислушайся, как ОНО зовёт... — почти убаюкивающе, певуче произносит Воспевающий Небытие, вновь извлекая из струн достаточно диссонансные звуки, резкие, но всё же складывавшиеся в мелодию, словно намеренно искажённую.
И, если прислушаться — звуки постепенно приглушались, словно поглощаемые чем-то.
Например, массивной чёрной дырой.
