метрономом внутренней реальности она сосчитывает в себе каждую метаморфозу, что происходит в ее организме: там простая корреляция от того, что некоторые из эмоций перестают ощущаться в той прямой парадигме восприятия человеческой жизни — что-то из них притупляется, что-то становится куда более отчетливым, — и вплоть до того, что в какой-то момент яна перестает отделять собственные эмоции от чужих ;; они не пугают ее, вовсе нет, просто кажутся какими-то и н о р о д н ы м и, потому что принадлежат _ не принадлежат ей одновременно, скатываясь клубочком с шипами острыми в самое нутро, аккурат в солнечное сплетение, переплетаясь там змеями, что возглавляет самый непреложный символ медицины — там асклепию в жертву приносятся змеи, а ей пришлось принести в жертву всю себя, теряя часть чего-то людского, но в конечном итоге приобретая покуда больше, нежели могло показаться изначально. она не хотела всего этого — факт и аксиома, ей лишь бы сына вернуть, а любая мать на все условия пойдет, каждую сделку подпишет. то ли кровью, то ли жизнью собственной, сплетаясь впоследствии в одно и то же, покуда разницы нет никакой — у нее кровь своя_чужая, у нее жизнь своя_чужая, что по жилам пульсирует, ритмом иногда сердца болезненно ударяя по стенкам из свода ребер, приказывая прислуживать, приказывая не сопротивляться, а у нее нет ни толики возможности для того, чтобы приказа этого тихого негласного ослушаться, оставаясь поначалу марионеткой послушной. при каждом удобном случае — у высшего руководства каждый случай удобный, дабы себя в глазах чужих сделать непозволительно возвышенными, обращаясь чинами непоколебимыми, совершенно не подозревая, что будь ее воля, то она бы каждого в той комнате с длинным-длинным столом заставила бы пойти к черту, или, нет, пойти на все четыре стороны, разволновавшись, конечно же, разогнав внутри себя кровь, которая не ее, но которая циркулирует уже, практически, как родная, наблюдая с тенью улыбки на устах, как люди-то эти пытаются пойти или даже разорваться — и глеб алексеевич, и илья александрович напоминают ей о том, что у нее внутри собственность государственная ;; это все смешно лишь до той степени, пока ее руки не обнимают вновь сына родного — большего яна и не требовала, — а у остальных теперь, вероятно, вопрос стоит о том, как сердце из нее то ли изъять и отдать кому-то более благонадежному, то ли как выстраивать с ней взаимодействие, поглядывая на нее чуть опасающимся взглядом, когда она мимо проходит. но яна — это мать, вдова, да и просто-напросто заведующая отделения. все это в себе удается вполне удачно совмещать, плавно лавируя между разносторонними гранями собственной личности, лишь иногда останавливаясь на той, то л ю ц и ф е р о м зовется ;; с люцифером еще контакт приходится налаживать, покуда есть проблемы с тем, чтобы умело использовать дарованное ей убеждение — если это можно вообще подобным образом назвать, — и иже с ним, но люцифер изнутри нее молчит, только на ухо посмеивается, будто бы издеваясь, давая понять, что исподволь-то оно все получится, сможет все обязательно да только подождать надобно, время еще не пришло, пусть сосудом яна и стала,

но это еще не все.

она лишь надеется, что ей не придется пройти несколько кругов ада — по данте или каким-то сложным личностным испытаниям, — поскольку нет в ней терпимости для всего этого, нет в ней желания ;; все, что ее волнует в моменте — больше времени с сыном провести, которого яна сейчас спать укладывает, заселяя в одну комнату с собой, поскольку более не делит с погибшим мужем. она чувствует себя последней с у к о й, когда голову сашеньки прижимает к себе, когда он спрашивает где папа, а ей даже сердце не приходится разгонять, ибо оно с таким усердием кровь по аортам прогоняет, что даже усилия прикладывать не хочется, чтобы голосом не своим сказать «з а б у д ь». яна приказывает собственному сыну забыть про отца, а после рассказывает о том, что он уехал в командировку — где-то там-очень-далеко понадобился великолепный хирург, посему его и отправили в командировку долгосрочную крайне, а они сейчас вдвоем побудут. это потом, когда сашенька подрастёт, когда станет ему больше лет — она найдет в себе силы, чтобы рассказать о том, что отец его слабаком был самым настоящим, безработным и совершенно не_мужчиной, но умер за него, пытаясь вытащить оттуда, пытаясь не отдать на растерзание бесам в вечной пустоши, в которой его хотели оставить, думая о том, что яна сердцем овладеет и потеряет в себе всякую человечность. она и сама по правде этого боялась очень, что более не сможет любить, что чувства все более ей принадлежать не будут, а все, что она сможет испытать — отголоски первозданной натуры люцифера внутри нее, но все складывается даже лучшим образом, чем может показаться.

саша засыпает, когда она дочитывает книгу — не сказки, их он не любит, ему нравится слушать про космос, про все то неизученное, про галактики, и в нем этот исключительный исследовательский интерес, коего в самой яне не было до тех пор, пока ей насильно сердце нерадивое не вручили, приказывая стать заинтересованной особой, — и тогда она накрывает его одеялом, подушку у самого края подпирает, откладывая книгу на прикроватную тумбу и выключает маленький светильник, погружая комнату в полную темноту, уходя ;; в коридорах общежития яна ловит на себе взгляды — опять-опять-опять-опять — и только легкой_лисьей улыбкой отвечает на каждый <из>, пряча ладони в карманы своего халата, горделиво поднимая подбородок выше и спину распрямляя более уверенно. если боятся — значит, уважают.

пусть боятся.
пусть они все ее б о я т с я.

в ординаторской она берет не книгу, но плотный блокнот, в который предпочитает записывать ежедневные отчеты о собственном самочувствии — это побочный эффект того, что ее внедрили во всю эту исследовательскую канитель. нахваталась, получается. но изо дня в день она записывает, пролистывая иной раз назад, понимая, что в каких-то моментах у нее имеется прогресс, а что-то остается на одном и том же месте ;; пальцами яна потирает висок, что гудеть начинает, потому что вмещать в себе силу все еще достаточно сложно, но она отвлекается от собственных размышлений, когда до того, как кто-то пересекает порог, ощущает присутствие иной сущности — люцифер чувствует все это и считывает, — а после в дверном проеме появляется уже ирина львовна, что выглядит крайне восхитительно в своем свежем виде, словно напитавшись. впрочем, вскоре подозрения яны оправдываются, вызывая улыбку уже легкую. — прекрасно выглядите, ирина львовна, — она снимает очки, когда подпирает подбородок рукой, уже с более широкой улыбкой выслушивая в то, что ей говорит веренич, заставляя опустить лицо чуть вниз, пытаясь сокрыть злорадство, хотя получается слабо. — я надеюсь, что илья александрович хотя бы ходить сможет? хотя, лучше бы нет, но я чувствую по вам, что сможет, — странная не_принадлежность и принадлежность одновременно ее к ней и наоборот, где яна может у иры считывать степень усталости и степень насыщения внутреннего, дабы сущность была сыта в полной мере. — ну, вы сами понимаете, что это для здоровья полезно, вся медицина об этом гласит. теперь будете пользоваться в полной мере, исключительно для своего здоровья, конечно же, — конечно же, н е т.

яна плечами пожимает, мол, чего же противиться, коль все обстоятельства складываются подобным образом — все благоволит им двоим для того, чтобы наконец-то выбраться за пределы клетки клинической, оттого она с места насиженного поднимается, пряча дневник в карман, а очки — в другой, и следом халат снимает, подходя к напольной вешалке, чтобы на крючок повесить. у нее брюки и жилетка с рубашкой темно-коричневые, а пальто — вот, в шкафу соседнем висит, поскольку сильно наряжаться нет нужды и желания, потому что вдохнуть воздуха свободного хочется покуда сильнее, нежели наводить полную красоту. — ирина львовна, вам необходимо как-то приодеться? вы, безусловно, выглядите безупречно, но, может, у вас есть желание переодеться во что-то иное? я могу подождать вас в холле, могу с вами сходить, помочь подобрать что-нибудь, ну, как подруга подруге. или как это делается, простите, у меня подруг уже очень давно не было, позабыла совсем все эти «штучки» женские.