День выдался погожим, солнечным, ведь небесам, как обычно, было не до того безумия, что происходило внизу. Этот яркий свет, подходящий для праздника, шумного народного гуляния, веселья и улыбок, настолько диссонировал с настроением всех собравшихся, что казался горькой и едкой насмешкой. Всё казалось неправильным, огромной вопиющей ошибкой или дурным сном, от которого вот-вот пробудишься, с облегчением выдохнешь и скажешь, мол, привидится же такое. Но Макос знал, что облегчение не наступит, что кошмар не прекратится, и никто их не спасёт, не скажет, что всё хорошо. Не было больше того, кто умел произносить подобные слова достаточно убедительно, так, что хотелось следовать за ним и в огонь, и в воду.
Тот, кому Макос верил больше, чем себе, кому посвятил свой талант и могущество, был мёртв, окончательно и бесповоротно. Отвечая своему покровителю тем же, что когда-то Неверембер сделал для него, Макос оплатил услуги жрецов, обратившись ко всем официальным церквям Невервинтера. Затем попробовал тот самый злосчастный ритуал Миркула, который сработал однажды на Целесте. Макос даже попытался заключить договор с дьяволом — пускай это грех и преступление, он всё бы взял на себя, был согласен заплатить посмертием, даже отдать свою филактерию, — но дьявол сказал ему, что не в его силах что-то в данном случае исправить, и просто ушёл обратно, посчитав, что на этом договор призыва закончен, ведь сделка не состоится. Всё без толку. Душа лорда не вернулась. Макос остался на ночь у гроба, сказав, что будет сам нести почётный караул до утра, и никто не видел, как он рыдал в темноте зала, пустого, если не считать этого ненавистного ящика с его дорогим покойником внутри, будто маленький ребёнок. Прежде он плакал так лишь один-единственный раз – когда от болезни скончалась его мать. У него снова было ощущение, что он потерял кого-то очень близкого и родного. Только теперь Макос осознал, что лорд Неверембер был для него не только другом, но и кем-то вроде отцовской фигуры, куда лучшей, чем его настоящий родитель, которого он презирал и проклинал всю свою жизнь, до и после, когда стал нежитью.
Говорят, что личи больше не способны проливать искренние слёзы, что они не испытывают человеческих эмоций, разве что гнев, алчность и зависть, но не любовь и не скорбь. Они лгут. Эти мерзавцы позволяют себе с апломбом высказываться о самых важных вещах этого мира, говорят о том, о чём не имеют ни малейшего представления, ни на секунду не смущаясь вводить заблуждение чужие умы. Макос терпеть не мог таких лицемерных ублюдков, ставящих себя выше других только потому, что они якобы лучше, не запятнав свою душу и совесть тёмными контрактами. Нет, он ни о чём не сожалел, если эти возможности могли кого-то спасти – да пусть его душа в Аду сгорит, ему всё равно. Макос никогда не считал свою магию позором, не отворачивался от её источника. Да, он это сделал, совершенно сознательно сделал, шёл, идёт и продолжит идти по этому пути, а, если кому-то противно брать его за руку из-за подобного – скатертью дорога, пусть катятся в Абисс.
Наверно, больше всего лорд хотел бы, чтобы он продолжал защищать их город. Именно поэтому Макос пережил настолько страшную для него ночь, поэтому он вышел на улицу с гордо поднятой головой, поэтому присутствовал на похоронах. Он не собирался сдаваться, только не теперь. Благодаря самопожертвованию господина многие горожане сейчас дышали, не подчинённые тварям, лишь в результате усилий лорда Неверембера то нападение было отбито, и остановиться, сломаться под грузом горя и вины станет преступлением перед ними. Переполненный мрачной решимостью как никогда, Макос следовал за процессией на кладбище.