Время в Люпине текло незаметно, таяло вместе с содержимым стакана, напрочь лишая ориентации в том, сколько прошло до момента, когда по лестнице вниз раздались знакомые шаги. Гулкие, словно тот, кто там шел, вовсе не заботился, как будет воспринято его появление. Дверь открылась, и бармен отложил тряпку, которой протирал стойку, в сторону, достал с полки все ту же бутылку, наполняя еще один стакан, чтобы после поставить его рядом, туда, где обычно сидел Дазай, скорее забавляясь со льдом в напитке, чем выпивая. Ода на его появление отреагировал не сразу, сперва закончил уже наполовину начатый глоток, а затем, полуобернувшись, кивнул, приветствуя и Дазая, и историю, что тот сразу начал рассказывать, заполняя наконец собой все пространство вокруг; лишая пустоту духоты одинокой ночи в баре.

Привычная суета, в ней легко существовать, не задумываясь о серьезности чужих слов. Просто слушать их, принимая на веру даже самые нелогичные заявления. Не имело значения, о чем шла речь, Ода все равно сосредоточил бы на этом свое внимание, рассуждая, как привык, не скрывая мыслей.

— Почему бы и нет? — моргнув, он поставил остатки виски на стойку, посмотрел на Дазая с искренне озадаченным лицом, не понимая дилеммы, — крабовые консервы звучат ничем не хуже других причин.

По правде, Ода не слишком задумывался о смысле жизни. Для него путь, по которому он шел, казался самим собой разумеющимся, и ни к чему было усложнять. Отпуск в горах или великие свершения, все имело под собой основу из принятых однажды утверждений, так зачем придумывать лишнее. Ценность сакральных вещей никогда не будет одинаковой, если спросить разных людей. Для Оды это было также очевидно, как то, почему он больше не убивает.

— Разве они не заставляют тебя наслаждаться временем, когда ты их ешь? — вопрос, похожий на шутку, не имел подтекста, только несложную истину, кажущуюся достаточно важной, чтобы произнести вслух, — как карри. Думаю, я вполне мог бы жить ради карри.

Договорив, он снова взял стакан, сделал еще один глоток, подводя итог собственному ответу. Виски там почти не осталось, и Ода, замерев со слегка приподнятой над стойкой рукой, перекатил его по кругу, наблюдая за янтарными отблесками на льду. Когда-то именно подобным образом он и жил, блуждал в темноте, не желая отворачиваться от грязи под ногами. Переступал через нее без оглядки, погружался все глубже и глубже, двигаясь не чтобы выжить, но ради мелочей. Случайных вещей, неподвластных безупречному, от которых действительность становилась ярче, вырываясь из обычно серых тонов. Вроде карри, своей остротой напомнившего о том, что в мире бывали вещи еще способные удивлять сквозь призму прошлого равнодушия.

Тогда, много лет назад, возможно именно это направило его в выбранную позже сторону. Незначительное в чужих глазах, для Оды оно имело особенную важность. С людьми всегда так, даже если ты не признаешь чего-то, все равно споткнешься. В мелочи или фундаментальном знании, суть не изменится — это ударит под дых, не осознанием, а внезапно пришедшим принятием. В самый неожиданный момент, выбивая почву из-под ног, и этого будет достаточно.

— Тебе не помешало бы попробовать, — пожав плечами, Ода отвернулся, он говорил о карри, но подразумевал гораздо большее.

Не лезть глубоко, одно из главных правил мафии, и ни к чему было его нарушать. К тому же, для человека вроде Дазая, его причины наверняка показались бы ничтожными. Ода не возражал.

Здесь не должно было быть вспышки. Пускай присутствие Дазая всегда было неспокойным, оно напоминало волны прибоя, разбивающиеся в морскую пену о берег. От размеренного затишья до шторма, подчиненного одному ему известному замыслу. Никогда просто так, философия, что обычно звучала, когда они проводили вечера в баре, не таила в себе треска отчаяния, словно все давно уже было сломано, и чинить это не имело смысла.

Дазай искал смерти, долгожданной встречи в конце пути. Шел к ней так просто, что теперь, голос, сорвавшийся в крик, показался аномалией. Странностью, неуместной для них, насилу мешающей то, что уже было известно.

После взрыва Дазай не стал его останавливать, позволяя уйти.

Что изменилось?

Пистолет, направленный прямо в лоб и приправленный разверзнувшейся в сказанном бездной — последний фрагмент. Ода не дрогнул. Глядя прямо в черноту дула, не было страха. Даже если бы он выстрелил, отличалось бы это от сотен раз в прошлом, тех, которые должны были случиться, но остались только в расплывчатых видениях? Чужие пальцы упрямо лежали на курке, пока Дазай продолжал говорить, заполняя собой пространство. Не отвести взгляд и не двинуться. Там, с очевидной угрозой перед лицом, Ода сам не хотел отступать. Принял, как принимал прежде правду, отрекаться от которой не был в праве.

Может в другой жизни. Если бы все сложилось иначе.

Но.

Дазай, разве тебе нужно спасение?

Вопрос остался не озвученным.

В тихом тоне, сменившем крик, сквозило что-то большее, чем безумие. Чувство, которое никак не выходило распознать, сколько бы он ни слушал. Дазай все еще держал его руку. Безупречный молчал. И, чтобы это прекратилось, достаточно было отойти.

сорок пять раз я видел твою смерть.

Ода видел больше. Но он не знал этого лихорадочного смирения.

я просто начну заново. опять. и опять.

Дазай отступил, отвел пистолет в сторону, словно вдруг вспомнил о чем-то. Встал там, на расстоянии в полсекунды, повернув оружие против себя. Быстро, не думая, не давая и шанса собраться. П я т ь. Пустота в его глазах показалась почти умиротворенной. Ч е т ы р е. Палец дернулся на курке. Т р и. Шаг вперед, слишком медленный, чтобы успеть. Д в а. Рука схватила воздух, также как когда-то в переулке, не оставляя возможности спасти. О д и н. Выстрел.

А затем, все вернулось к началу.

Через мгновение после того, как Дазай разжал ладонь, собираясь закончить то, что решил. Раньше причиной была его смерть, сейчас, когда безупречный показал, как за нажатым курком может на песке расцветать и чужая кровь, мало что поменялось. Тело среагировало прежде, чем он смог осмыслить действие.

Полсекунды вперед, и выстрел прошел по касательной. Из-за поспешной неаккуратности, пуля скользнула в воздух, зацепив щеку. Жар растекся вместе с царапиной, и кровь стекла на ворот рубашки, оставаясь там пятном, о котором никто не позаботится.

Запах пороха повис в воздухе, но они оба все еще были живы. Замерли, подобно отражению той сцены, что разворачивалась пятью секундами ранее, только теперь уже Ода крепко сжимал запястье Дазая, не давая вновь повернуть пистолет на себя.

Даже если бы он попытался вырваться, на этот раз Ода бы не отпустил.

— Дазай! — выкрик в конце, как итог всего произошедшего, с резким выдохом на втором слоге, а за ним осознание, пришедшее поздно, когда уже все случилось, и когда, непременно, все повторилось бы, появись хоть один шанс.

Смерть стояла за их спинами. Действительно ли у Оды тут ничего не осталось?

— Ты хотел, чтобы я это увидел?