странное ощущение, словно он всегда на ладони — учитывая тот факт его жизни, где лишний раз умолчать о каких-то подробностях своего досуга лишним не будет, поскольку окружающие люди всегда должны знать о нем тот самый минимум, — и все получается каким-то диаметрально противоположным образом, потому что о н а знает изначально слишком много, изначально умудряется увидеть насквозь, изначально влияет каким-то странным образом, где он почему-то не в силах сопротивляться ли хотя бы минимально отвадить от себя мысли о ней ;; нерастительная роскошь — позволить себе мысль о том, чтобы вовлечься хотя бы в кого-то, хотя бы даже поверхностно, потому что изначально поверхностное всегда влечет за собой что-то более глубокое, что-то такое, откуда уже намного тяжелее будет сбежать, если хоть когда-то появится такое желание. винсент грешным делом задумывается о том, что ему обязательно нужно будет поговорить с собственной матерью на предмет того, чтобы она впредь никого не посвящала в детали его жизни — это не то, о чем должна говорить женщина в возрасте, ведь для него намного лучше было бы, захоти она обсуждать какие-то цветы или сегодняшние программы по телевизору ;; вероятно, об этом она тоже успевает вскользь упомянуть в каком-то диалоге, но то, что акцент уделяется уже ему, тем более, в таких деталях — и суть даже не в той фотографии с треклятой уткой, — это мало-помалу начинает беспокоить. возможно, он не может быть в данный момент чрезмерно объективным, поскольку внутри еще тлеет остаток той бури, что произошел несколько часов назад, сметая внутри него всю стойкость и выдержку под чистую, вытягивая наружу болезненные ощущения от несправедливости и жизни, и чужих человеческих поступков, аккурат направленных на исключительную ложь, что ничего хорошего после за собой не привносит.

винить одри в том, что она знает о нем слишком много — глупость неимоверная, но сам винсент не чересчур-то и против, ведь она в какой-то степени становится его личным исключением из всех возможных правил ;; пережитое плечом к плечу, пускай и не шибко-то много, объединяет, заставляет научиться смотреть на вещи под одинаковым и определенным углом, а не сетовать на то, что ему тяжело уживаться в командной работе — так было всегда, он никогда не горел желанием подпускать к себе кого-то поближе, потому что все делалось не так, вызывая у него только лишь тяжелые вздохи и высшую степень недовольства, — но сейчас все постепенно меняет свою контрастность, становится чем-то правильным, рациональным даже, хоть и продолжает ощущаться непривычным. с одри почему-то постоянно непривычно, да и дело далеко не в том, что она что-то умеет — незнакомая доселе способность считывать какие-то образы, прогонять их внутри себя через каждый чувствительный спектр, только бы в сухом остатке выдать такое умозаключение или такой итог, кои оказываются правдивыми до пугающей правды, — а просто ощущение рядом с человеком воспринимается спокойным и плавным течением, какой-то стезей, познавать не так сложно, хоть и волнительно ;; с людьми винсенту сходиться сложно — мягко сказано, — и это отчасти только его вина, поскольку он не собирается в себе давить ту черту, что с ним еще с малых лет, но после знакомства с ней выясняется еще и тот факт, что это самая черта способна смягчаться, становиться не такой принципиальной, не такой нужной, а он ее никогда не пытался в себе убрать или задавить, ибо не было необходимости.

— конечно, про работу, — улыбка трогает его губы, но почему-то мысленно не смешно ;; винсент думает о том, что это или его личная заслуга, или заслуга матери, что неустанно вкладывала в чужую голову рассказы о том, что он не видит никакого будущего: ни личностного, ни семейного — за всей той работой, на которой проводит денно и нощно, пытаясь достичь небывалых высот. но работа для ашера не попытка работать, а попытка отвлечься, потому что так много печали в себе держать — с ума сойти можно. а если сублимировать, если отстраниться от всего живого, если выбрать путь холодного восприятия вообще всего, то живется чуть легче, в моменте, конечно же, ведь настигает временами, настигает сильно — обухом аккурат по голове, — и дамокловым мечом перманентно шею острием наточенным царапает, но в остальном он, кажется, за тридцать лет приспособился к такому образу, к такому существованию. — если честно, временами уже не понимаешь: в удовольствие или это привычка за столько лет, — развивать тему не хочется совершенно, ибо она отголоском какой-то боли сомнительной внутри плещется, напоминает ему о том, что можно выбрать для себя любой досуг, а приходится топтаться на одном месте, словно ничего другого и нет вовсе. сводить разговор к каким-то болезненным темам или размышлениям — не то, что им сейчас двоим нужно, потому что винсенту достаточно невозможности полностью отпустить слова чужие, сказанные сегодня от незнания, и ту ложь, жить в  которой приходилось такой длительный промежуток времени, что она успела обрасти коркой истины и правды, превратившись в нечто нерушимое, в нечто, что воспринимается сейчас сквозь призму реальности, хотя таковой и не являлось никогда. поразительно, что он, имея хорошую раскрываемость, столько позитивно разрешенных дел — не смог обнаружить ложь у себя под носом, не всматривался во все это, не уделял внимание, просто поверив на слово, просто согласившись с тем вариантом, кой ему умело вложили в голову, как единственный верный.

кусок в горло не лезет — он пытается его пропихнуть, когда глотает, а тот камнем практически застревает в дыхательных путях ;; это не еда, это сожаление повсеместное, но винсент старательно пытается его от себя подальше отвадить, когда поднимает глаза на одри, переводя все на выдохе. сейчас не об этом. его главная беда — это упускать что-то действительно стоящее и обращать внимание только на патовое, не замечая, что хорошее может ускользнуть из-под пальцев песком, тем самым течением времени, кое ощущается крайне быстро, после себя не оставляя даже воспоминаний в сухом остатке, ибо зацикленность была только на чем-то тяжелом или плохом ;; одри улыбается — посмотри на э т о, запомни э т о, прочувствуй э т о, — и он тянет губы в улыбке ответно, концентрируя все свое внимание исключительно на том, что она существует сейчас в его плоскости, в его пространстве, сидит рядом, рассказывает что-то о себе, а ему остается только слушать внимательно и моргать через раз, когда как глазами получается по чертам ее лица скользить аккуратно, фиксируя всевозможные мелочи про себя. привычная малая заинтересованность в других людях сейчас обращает каким-то подсознательным голодом — столько времени провести в дефиците полноценного общения, потому верити и его приятель в счет не идут, — и винсент ощущает вполне себе острую потребность в общении ;; где-то подсознательно он прекрасно понимает, что не может претендовать на ее внимание, на ее жизнь в целом — есть же обстоятельства, озвученные чужим именем, расставленными точечно фотографиями, кои успели в глаза бросится, — но ему, вероятно, достаточно просто диалога в мгновение кризисного самочувствия, что в последние дни ощущается таким частым явлением, словно вся его выдержка уходит куда-то, оголяя уязвленные чужой правдой нервы. — люди не любят заморачиваться, я это уже давно понял, если проще, значит, это и выбор, — ашер слегка плечами пожимает на словах о том, что все предпочитают оставаться в вустере и не морочить себе голову лишний раз, когда как в бостоне открывается чуть больше возможностей. можно реализовать свои желания. ее желания ему очень нравятся: простые, воздушные, какие-то светом наполненные — к таким даже ему самолично тянуться хочется, но все, что он тянет сейчас — сначала пасту с вилки, а после уже и улыбки, снова пряча ту в бокале с вином. — но тот же шоппинг, те же прогулки, когда обстановка меняется — оно как-то проще. я уже давно заметил, что если проводить выходные в пределах своей квартиры или дома, то кажется, будто их и не было вовсе. а если себя куда-то вытащить, хотя это чаще меня друзья вытаскивают, то выходные правда ощущаются выходными, а не скоростной перемоткой какого-то кино, — винсент головой покачивает слегка, словно в подтверждении собственных слов ;; суровая правда, но иногда полезно менять обстановку, полезно находить себя в других декорациях, чтобы окончательно не уехать крышей. — посмотри, я на следующих выходных поеду домой, могу тебя прихватить, чтобы тут не сидела, может, погода как раз хорошая будет, — предложение вполне себе непримечательное, предполагающее под собой смену обстановки, но он ей слегка улыбается, без каких-либо подоплек.

винсент отвлекается максимально, в какие-то мысли погружается, пока вновь накручивает спагетти на вилку — нравится ему думать о том, что она сможет выиграть для себя выходные, что зачем-то согласится на это странное предложение, хоть нет в нем ничего такого, что составит ему компанию, а он сможет просто из какое-то внутренней необходимости показать ей те места, где чаще всего бывал сам до того, как решил упасть в работу безвылазно, поделившись чем-то сакральным, — и внимание его привлекает входящий звонок на телефон, что в кармане джинсов начинает вибрировать, призывая бросить вилку, а после вздохнуть, что звонит мать ;; звонок он сбрасывает, поджимая губы в немом раздражении, а последующие сообщения от нее — очередная причина раздражения, как и причина для того, чтобы выключить телефон к чертям собачьим, просто уже отключаюсь от этой нити, высасывающей из него и настроение, и желание на что-либо, хотя бы до завтра.

сейчас он не хочет об этом думать.
сейчас он хочет остудить голову, поэтому единственный выход — пойти на улицу и постоять просто покурить, не желая своим кислым выражением лица портить атмосферу между, портить которую не хочется совершенно, поэтому столовые приборы винсент откладывает на край тарелки, делает поспешный глоток вина и поднимает на ноги, бросая тихой «прости», когда направляется к входной двери, чтобы выйти на крыльцо и перевести дух, выдыхая раздражение из себя.