| «Американская принцесса Диана» — скажут про неё газеты. Имея ввиду: ещё одна чужачка, которую сожрала привилегированная семья. Икона стиля из тех, что носят чёрный как мировоззрение. И та, кто погиб слишком, слишком рано, шутка ли? В тридцать три.
Вообще-то карьера в Calvin Klein даёт ей иммунитет к мужской харизме. Они все здесь, в шоуруме на Мэдисон-авеню: с зубами цвета унитазного фаянса, с тягой раздвигать воздух крупными плечами, голливудские самцы, воротилы с Уолл-стрит, регбисты Суперлиги... Джон Кеннеди-младший кажется другим. Просто потому, что смотрит на неё так, как смотрят взрослые, которым до одури скучно от взрослых. Диплом юриста, рукопожатие «дядюшки Теда» на съезде демпартии в Атланте. И эта идиотская привычка подшучивать над папарацци: друг, осторожнее, когда пятишься с камерой, за тобой открытый люк.
Это тот самый роман, когда первого поцелуя и впрямь ждёшь.
Свадьба — на острове Камберленд. Маленькая баптистская церковь, невеста босиком, букет растрёпанных ландышей, и одна из диких лошадей суёт в них морду, чтобы смачно сжевать. Потом — костёр на пляже, отогретая пальцами бутыль коньяка кочует из рук в руки… И все снимки — только плёночно-домашние, зернистые. Для организации пригодились навыки Джеймса Бонда и всего ЦРУ вместе взятого. Лишь бы спрятать счастье от страны, которая спешит это счастье присвоить. Америка, привыкшая, что клан Кеннеди венчается с кортежами, с кардиналами и трансляцией в стиле блядского телешоу, чувствует себя обокраденной.
И ответ — злой и наотмашь.
Их квартиру в Трайбеке обкладывают как осаждённую крепость: Кэролин, детка, посмотри сюда, Кэролин, малышка, ну улыбнись. Все их грязные ссоры на публике, каждая её сигарета на нервяке. Таблоидам нужно мясо, и они получают мясо. Этель, Роуз, Джеки, Джоан — все эти женщины, лихо перекрученные через центрифугу политики, могли бы рассказать ей, что быть женой Кеннеди — значит просыпаться утром с ощущением, что ты персонаж.
Причем, в сюжете, где персонажей принято терять.
В июле девяносто девятого Джон поднимает свою птичку «Пайпер Саратога» в вечернюю хмарь. Руки на штурвале, ночное небо, слепота приборной доски. Затем — вход в спираль, которую в авиации называют «кладбищенской». Океан в тот вечер голосует против Кеннеди. История Кэролин Бессетт начинается как гламурная сказка про современную принцессу, а заканчивается навязчивым анализом семейных дрязг и риска славы. Распухшие тела находят только через пять дней, пристёгнутыми к креслам, на дне Атлантики. Земля тебе пухом, американская Диана.
Нужно ли знать мифологию семьи Кеннеди? Да, это пригодится, хотя я предлагаю щедро присыпать её фан-фикшеном. Зову играть всё: от знакомства до драматичного финала. Внешки из сериала Love Story мне зашли, так что хочу их оставить. Пишу 3-5к, без птицы-тройки, темп важен (хотя бы пару постов в месяц, реже — есть риск выгореть). Перед стартом люблю обменяться буквами, чтобы смэтчиться по слогу. Сильно жду. И, как поётся в заебавшем тренде: возьми телефон, детка, я знаю, ты хочешь позвонить мне сегодня... пример поста Её танец на пилоне — это чистый кинематограф. Дороти чувствует ритм кадрирования: то даёт крупный план — ремешок портупеи, который врезается в мякоть бедра, то разворачивает мизансцену — влажный силуэт на фоне бархата, то тянет время — медленно, почти болезненно разводит колени, делает из каждого свидетеля вуайериста поневоле. Её номер — это артхаус среди порнографического ширпотреба. Как если бы её снимали на 33-миллиметровое зерно вместо бездушной цифры, возвращали картинке шершавую текстуру и живое тепло. Каждое движение рождается в контакте плоти с железом, в долях секунды между фрикциями объектива-зрачка, в той невидимой черте, где влечение переходит в одержимость. Моника Витти в «Красной пустыне» — но не для камеры, которой здесь нет, а для зрителей. Для него?
Оскар сидит в углу, в той зоне, где освещение прячет глаза. И ощущает желание как физическую боль — тупую, ноющую, локализованную в сжатой челюсти, в крестце, в члене. Он такой не один, конечно. Клиенты в клубе Ruby Slippers под стать: мужики, которые боятся настоящих женщин и предпочитают игрушки. Темнота выедает цвета из привычного спектра, оставляет только оттенки порока — бордовый, синюшный, тона передозировки виагрой. Первый раз он попал сюда случайно — притащил клиента, который хотел впечатлить партнёров из Саудовской Аравии. Второй раз пришёл сам — проходил мимо. К третьему разу перестал искать оправдания. В этом есть ирония: человек, который профессионально исполняет чужие желания, сам становится заложником собственного.
Желание — это пиявка, которая присасывается к мягкому подбрюшью человеческой психики, высасывает кровь и соки, пока не лопнет от обжорства ненасытности. Оскар кормит чужие желания с рук, выхаживает изобретательностью, как фокусник вытаскивает кроликов из цилиндра, только кролики эти — дохлые, а цилиндр воняет разложением. В его офис желания приползают на брюхе респектабельности, маскируются под благие намерения, деловые предложения, семейные ценности — всю эта хрень, которой люди заворачивают свои настоящие потребности, как проститутка заворачивает в меха распухшие от щипков груди.
Конгрессмен не хочет переизбрания, ему нужна мамочка, которая погладит по голове и скажет, что он хороший мальчик, а не тот ублюдок, который в пять лет подглядывал, как она сосёт у дяди Фреда под лестницей. Медиамагнат покупает не новый телеканал, а шанс заставить замолчать голос одноклассника, который обозвал его жирным уродом перед всем классом. Топ-модель платит не за молодость, а за возможность развидеть лицо бабки, что лупила её полотенцем за каждое съеденное печенье. Хочу денег, хочу власти, хочу, чтобы жена не узнала, хочу, чтобы сын простил, хочу забыть ту ночь, хочу вернуть то утро, хочу, хочу, хочу, хочу. Голодная, бытовая, скулящая нужда. И обычно ей движут только два инстинкта: выживания и размножения.
Ему ли не знать? После выступления Дороти он оставляет чаевые размером с зарплату среднего офисного планктона и валит, не оглядываясь. Через неделю Оскар приползёт снова.
Она стоит под его дверью, размазанная дождём и бессилием. Набойки на каблуках стёрты, помада вышла за края, как будто Дороти целовали кулаком. Тёмные очки тоже скрывают что-то большее. А платье, которое под софитом сцены выглядело как наряд кинозвезды, при дневном свете превращается в дешёвую тряпку с затяжками. Дороти похожа на куклу Барби. Только ту, что слишком часто меняла не хозяек, а хозяев. И каждый обращался с ней как хотел: подпаливал волосы сигаретой, скручивал шею до хруста пластика, обряжал в лоскуты. Keep calm, baby — you're not in Kansas anymore.
Оскар молча пропускает напряженный силуэт внутрь. Снимает с Дороти очки одним движением — спокойным, но безапелляционным. Синяк ещё хуже, чем он думал — тёмно-фиолетовый, почти чёрный, с жёлтыми краями. Но вряд ли он первый в её жизни, вряд ли это единственный клиент, который зашёл слишком далеко. Это просто профессиональный риск, как мозоли у грузчика или варикоз у продавца.
Он касается припухлой кожи, очерчивает границы воспаления, что-то прикидывает. А затем рука вдруг спускается ниже. Большой палец проводит по нижней губе девчонки, слегка оттягивая её, обнажая влажность зубов. Углубиться ещё, нащупать шершавую поверхность языка, оттянуть щёку с изнанки. Оскар деформирует лицо Дороти, словно насаживая на крючок.
— Ну что, а теперь ты определилась с желанием? — он знает, что она скажет ещё до того, как она это скажет. Знает, потому что желание — это его территория, его родная стихия. И то, что люди на самом деле хотят одного — чтобы боль прекратилась. Вопрос только в том, сколько новой боли они готовы принять взамен старой.
| |
