— Опасно.
— Да, опасно, и что?

Проблема правды была в том, за такой ответ можно было обрасти целым ворохом неудобных вопросов, поэтому намертво заученная и абсолютно безразличная фраза в качестве оправдания была одна и та же каждый раз: буду осторожнее, есть работа. На удивление, этого вполне хватало, если кто-то спрашивал Агнара, зачем он уходил в гараж на ночь.
Он же ставил вопрос по-другому: зачем ему нужно было каждый день возвращаться в город, если все самое полезное все равно было за?
Опасно? Да, но в церкви говорили, что нужно просто верить. Агнар верил — этого должно было быть достаточно, чтобы не выглядеть постоянно подозрительно крадущимся к железной дороге.
Со временем, правда, все привыкли. Все, кто был достаточно долго в городе. Для остальных он просто продолжал повторять одно и то же всякий раз, как кто-то из новеньких заглядывал в гараж по делам (какие у них могут быть здесь дела?), едва ли ожидая увидеть в нем другого человека, увлеченно копающегося явно не первый час (или день) в проржавевшем железе. Все это барахло Агнару лично не принадлежало, но едва ли кому-то еще могло понадобиться, потому что...

Это ведь хлам, зачем это здесь?

Какая-то странная назойливая мысль об этом вечна зудела в голове, не прогоняемая ничем, но заглушаемая только собственными мыслями в моменты, когда за металлическими стенами стояла настолько темная и глухая ночь, что никому извне и в голову бы не пришло постучаться. Возможно, это было просто еще одним суеверием, но в конечном итоге Равенхауг до сих пор держался только на них — на этой безудержной, неимоверно фанатичной и выкроенной однозначно из страха, но такой искренней вере, что становилось не по себе от того, что Эгилссон действительно сам до сих пор держался за нее.
Это пугало и удивляло одновременно. Восхищало? Вряд ли. Зато позволяло продолжать жить.

Порой такая жизнь складывалась из странно забытых моментов какого-то прежнего интереса, который зажигался в Агнаре только когда он делал что-то для себя. Даже Кот, который обычно вечно мешался, запрыгивал на стол и обтирался всем выгибающимся пушистым туловищем о голову, оставляя после себя только шерсть клочками, которую приходилось буквально выплевывать, спокойно лежал на коленях, пока Эгилссон что-то задумчиво вычерчивал на весьма помятом листе пожелтевшей газетки, на которой невозможно было разобрать больше ни одной буквы.
Совсем простая, примитивная, можно сказать, схема. Наверное, очередная бестолковая игрушка, которая никогда в Равенхауге не заработает, как и многое другое. Было это проклятием или благословением — Агнар не знал, но точно знал, что это до поры до времени раздражало его, пока он не терял интерес и не переключался на что-то новое. Пугающее безразличие, со временем появляющееся ко всему вокруг, меньше всего заботило его в такие моменты.

***

Когда Агнар копался в поисках мелких деталей — обязательно находил что-то еще. А из-за собственной бессонницы этого "еще" под утро оказывалось полный рюкзак. Стоило отнести все это добро (барахло) домой и разобрать, потому что казалось — Агнар видел, что это точно где-то могло пригодиться. Впору уже было записывать свои наблюдения относительно того, что в Равенхауге требовало ремонта. Правда, едва ли в городе нашлось бы столько бумаги.
В остальном ночь прошла не слишком успешно — микросхемы придется перепаивать, только если не найдется новенькой машины, с которой можно будет снять готовую. Так дело пошло бы значительно быстрее.
Иногда Эгилссон уставал объяснять по второму кругу вслед за шерифом, что любой автомобиль — это просто груда металлолома, далеко на нем не уехать, только если в накат. А вот запчасти могли бы пригодиться. Но кто же слушал его с первого раза?

Когда пришел Маррку, вокруг сразу стало в разы... Шумнее. Тишина мира вдруг неожиданно сменилась легким шуршанием от выкрутившего на максимум регулятора громкости магнитолы. Разве что без музыки.

В ответ на вопрос о том, было ли что-то еще, Агнар неопределенно пожал плечами, не уверенный в том, а стоило ли вообще говорить, если это ничего бы не поменяло? По мелочи у него дома, по мелочи дома у других... Впору было выдавать инструменты под роспись. Но все равно этого было недостаточно.

— Можно что-нибудь придумать. — Агнар потер скулу, глянул на испачканную в рыжую крошку руку, снова утерся, но уже тыльной стороной запястья, пока Маррку разглядывал гараж. — Завтра пойду в город, могу занести.

Эгилссон, на мгновение отвлекшись, проследил взглядом за тем, как Кот, потянувшись, отчего-то резко выбежал на улицу через открытую дверь и скрылся за сараем, и сперва совершенно не придал значения чужому вопросу.

— Что? — он обернулся, пытаясь разглядеть предмет, который так заинтересовал Маррку. Пришлось подойти, чтобы понять. — А, это... — теперь они смотрели на банку вдвоем. — Знаешь, — Агнар чуть скривился, не зная, как сказать так, чтобы не прозвучать нелепо — хотя, в целом, здесь все было так, — она просто... Нашлась? В сарае. Эта белая, использовал ее для немного для штакетника. Есть еще красная. Недавно... Нашел.

Другого объяснения у него просто не было.

— Могу принести, если нужна. — Агнар медленно покосился на Маррку, держащего в руках банку, и спрятал руки в карманы куртки — пальцы резко замерзли. — Только ее не помешает хорошенько размешать, прежде чем красить.

Можно было и не спрашивать.

Эгилссон потратил не слишком много времени, чтобы найти в сарае еще совсем не использованную банку красной краски — и зачем он вообще о ней вспомнил? — которую он действительно нашел чисто случайно, хотя до этого и он, и другие наверняка обыскивали сарай вдоль и поперек.

— Она вряд ли кому-то еще понадобится, так что...

Агнар, зайдя обратно в гараж, резко остановился.

— Госпо... Мать твою, Маррку.