В конце марта он наконец решается вновь переступить порог церкви.
На нём старый, затёртый до неузнаваемости свитер, который Ноа таскает с бог знает каких времён и всё никак не выбросит – потому что привык не выбрасывать никакую одежду до тех пор, пока не расходится по швам прямо у тебя в руках. Он просит Моргана не идти с ним внутрь и дать побыть одному. Чувствует, что эта встреча, даже в таком виде, должна происходить тет-а-тет.
Только он и это старое, ветхое здание, ставшее ему приютом на последние пять долгих лет.
Он любит старые дома. Из камня, из кирпича – всё то, что не напоминало своим видом деревянный барак, покрытый щелями меж досок, как сито. Он помнит, как первый раз зашёл сюда, как прошёл по центральному нефу до апсиды с алтарём, как коснулся пальцами каждой трещины в стене, как затем взял тряпку и протёр каждую скамью. Пройдёт время, и он будет знать об этом храме абсолютно всё, начиная от даты постройки и заканчивая тем, какие материалы использовались при строительстве, кто изготавливал витражи и какие цветы здесь когда-то пытались высаживать – после морозов практически ничего не уцелело, но Ноа постарался спасти всё, что смог.
Есть, впрочем, большая разница между тем, что было тогда – и что сейчас.
Епархия готова была дать ему отпуск, чтобы он поправил своё здоровье; отец Иеремия сказал связаться с монсиньором, чтобы он отправил контакты психолога – Ноа покивал, принял к сведению и никому не позвонил. Что бы ему не сказали, как не попытались утешить – ничто не сотрёт клейма, которое он носит на себе полжизни. Он скрывает его очень тщательно, никому не рассказывает, никому не показывает, ни с кем не делится, но не может избавиться от ощущения, что все и так знают – что люди чувствуют это кожей и своим нутром, как только приближаются к нему.
Сверх этого клейма лёг факт ареста, подозрения в убийстве, нескольких суток в изоляторе, допрос и неделя в доме мистера Долтона, пока он пытался прийти в себя. Он не был виновен; мистер Долтон ещё неоднократно попросит у него прощения за случившееся – и Ноа простит его, конечно же простит; он способен простить кого угодно, но не самого себя. Что-то в нём сломалось. Сквозь трещину внутрь проникала злость – такая неожиданно яркая и сильная, какой он не испытывал никогда прежде. Под её влиянием он до сорванного голоса накричал на Долтона, наговорил гадостей и выдрал с головы клок волос – сегодня перед выходом обнаружил в том месте небольшую, но всё-таки проплешину, и кое-как попытался скрыть её, взъерошив волосы.
В ушах до сих пор стоит собственный крик – «я пошёл в семинарию из-за того, что мне больше некуда было пойти». И он до сих пор не уверен, сколько в нём правды, а сколько – просто желания досадить Долтону. Стать в его глазах настолько мерзким и отвратительным, насколько это возможно, чтобы он вышвырнул его к чёртовой матери из своего дома и больше никогда не пускал на порог. Как одержимый, всё ищет и ищет способ, чтобы добиться желаемого – и ничего не выходит.
Он невольно втягивает голову в плечи, когда оказывается внутри, словно боясь грома с ясного неба, но слышит только шорох своих шагов. Пение птиц снаружи. Видит яркий свет, проникающий сквозь витраж и ложащийся на пол переливчатыми пятнами – в этот момент до него доходит, что где-то там успела прийти весна. «Надо заниматься рассадой».
Снимать укрывной материал, расчищать дорожки от прошлогодней листвы, обрезать плодовые деревья – яблони, груши. Начинать сажать горох, редис, морковь, пока ещё холодно; черёд овощей и цветов придёт как раз в апреле.
Он занимает скамью в самом дальнем ряду и несколько минут просто смотрит в пространство. В голове буря, а в самом её центре – звенящая пустота.
Солнце светит прямо ему в лицо; согретый тёплым светом, Ноа разомлел, закрыл глаза и позволил себе расслабиться – слегка распрямить руки и ноги, вытянуть их чуть вперёд, чувствуя, как тихо ноет каждая косточка. Солнечное тепло разогревало его тело, долгие дни зажатое, будто в тисках. Когда он разгибает покрытые мелкими круглыми вмятинами колени, они отзываются короткой вспышкой боли – но эта боль ничто в сравнении с той, какую Ноа испытывает каждый раз, когда встаёт на них.
Встаёт ли он на колени каждую евхаристию? Конечно.
Хочется ли ему каждый раз заорать во всё горло от боли? О, ещё как.
Его тело болит даже сейчас, каждую секунду, каждое мгновение, пока он живёт, но впервые за долгое время он ощущает боль не как муку, а что-то живительное. Солнце грело его, и под его теплом кости и мышцы вспоминали, как они должны работать. И дыхание стало медленным и ровным.
Звук шагов мгновенно, будто по щелчку возвращает его в прежнее состояние – голова вжата в плечи, спина слегка согнута, руки и ноги прижаты максимально близко к телу, рукава свитера натянуты до кончиков пальцев. Взгляд бегает по сторонам – пытается отыскать источник звука. Ноа слегка расслабляется, когда видит знакомую фигуру – но в прежнее положение, с вытянутыми ногами, уже не возвращается.
– Отец Джуд, – выдыхает он вместо приветствия и едва заметно кивает, – извините, не хотел вам мешать.
«Я сейчас уйду».