на джисона хочется смотреть. по-детски глупо, словно запоминая каждою черточку, каждую заметную, когда он начинает хмуриться, морщинку. чтобы после, в особо невозможные моменты расставания, закрывать глаза и представлять, будто наяву.
у джихёна с фантазией все было в порядке. с образами, что глупое подсознание рисовало всегда, стоило лишь дать ему вмешаться в размеренное течение жизни, тоже.
с памятью, увы, так некстати подкидывающей картинки оттуда, куда возвращаться нельзя, никаких разногласий. помимо тех, что нитью красной проходят через все ненужные воспоминания, ворохом мыслей проносящиеся в моменты, когда забыть хотелось бы сильнее всего.
джихён слаб. признается в этом самому себе отчаянно, кусает губы, цепляет с нижней кожицу и зубами тянет ее наверх, чтобы проступившая капля крови обожгла слизистую, словно возвращая в чувства. не помогает. ни ноющая боль после, ни привыкание к собственной неидеальности.
джисон как-то слишком сильно убеждал его в обратном.
у джисона получалось лучше.
забирать холодные ладони в свои, когда от страха, кажется, сжимает все тело. обнимать так крепко, чтобы образы, маячившие по стенам комнаты, тут же рассыпались. исчезали с предрассветной дымкой, как дурные воспоминания, которых никогда не должно быть. шептать на ухо что-то несуразное и успокаивающее, обволакивать голосом, усыплять за считаные минуты. засыпать рядом, укладывая руку на поясницу. так, чтобы младший всю ночь чувствовал его присутствие.
джихён вспоминает последнюю ночь перед его отъездом. джихён поджимает губы и клянется себе никогда-никогда не срываться, потому что ему, вообще-то, плевать.
на то, например, как брат не отвечает на частые звонки и сообщения. игнорирует или просто не замечает, забывая набрать после. джихён не спрашивает специально, даже если в какой-то из дней удается дозвониться.
мама интересуется их отношениями, пожалуй, впервые за все годы. ее неловкое "ты давно разговаривал с джисоном?" прорезает тишину комнаты, отбивается от полупустых стен и попадает внутрь, почти разрывая изнутри грудную клетку. младший ведет плечом, словно сбрасывая напряжение, и кивает неловко. он, конечно, разговаривал.
кажется, в прошлой жизни.

нелепая идея, в голову впившаяся мыслью назойливой, зудит где-то в подсознании. даже снится ночами - теми же самыми, присутствие в которых брата жизненно необходимо. джихён постепенно учится справляться сам - призраки кивают, давят мертвыми улыбками, а после растворяются. им здесь искать больше нечего. страха нет - только горькая обида и нехватка любви.
но подобным они питаются едва ли.
он понимает это не сразу. через несколько месяцев бесплодной борьбы, когда синяки под глазами становятся слишком заметными для всех окружающих. родители снова намекают на стационарное лечение, приходится сопротивляться и убеждать их, будто все это из-за экзаменов. никак не из-за очередного приступа, купировать который способен только брат.
ему вообще не стоит распространяться о том, что он чувствует, - общество непримиримо к кому-то, резко от толпы отличающемуся. приходится молчать, писать джисону сообщения, а после удалять их, чтобы он ничего не подумал. звонить среди ночи и сбрасывать. справится и сам.

в темноте не слышно звуков, не видно отбрасывающих тени силуэтов, не чувствуется запахов. тимоти боится темноты и того, что может быть в ней, собственных мыслей, страшных картин, неуемной фантазии. тимоти боится тишины и кричит. оглушающе. звонко. из-за стены ему отвечают невнятным бормотанием. слов не разобрать, то ли это мольба о помощи, то ли рвущееся из чужого рта проклятье.
он просыпается перед самым рассветом, глотая прохладный летний воздух. кажется, будто на грудной клетке топтались десятки невидимых теней из той самой темной комнаты.
кажется даже, будто все это вполне могло быть реальностью.
тим, впрочем, давно знает, — опасаться надо тех, кто в шкуру человеческую облачен, взглядом таким же, как у него, смотрит, бьет резко, наотмашь, не слышит слов мольбы.
как долго он просил остановиться? в какой момент привык ко вкусу крови и боли сладкой, словно в бездну зовущей?
если долго вглядываться в нее, то...
тим делает шаг вперед. раскрывает руки и падает, падает, падает, кричит, мол, рисуйте портрет с меня, я — новая алиса, прыгнувшая за белым кроликом, и искать мне придется себя самого. это самое страшное, если честно, еще страшнее — когда никто так и не находится, исключительно копии или подделки, существовать с которыми не то чтобы очень получается. приходится смиряться. подстраиваться под новые реалии, улыбаться старым знакомым, делать вид, будто все идет так, как должно, будто перед ними все тот же тимоти факер, не новый зверь, взращенный все той же бездной, впитавший всю ее тьму, протягивающий невидимые щупальца к каждому, кто близко подойти посмеет.
тайлер и не догадывается, с кем связался. легко кричать поверх толпы, выводить ненавистью собственной, выплевывать слова. легко нападать, зная, что не будет отдачи. тим улыбается, губы его окрашены ярко-красным, он слизывает кровь языком и усмехается, точь-в-точь копируя выражение своего мучителя.
ему не больно. не так, как было несколько часов назад на футбольном матче. лодыжка почти не дает о себе знать, и только великолепная актерская игра — без преувеличения — напоминает о грубой игре соперника. впрочем, подобное тоже кому-то на руку. на утро в студенческих газетах напишут, что тайлер коэн в очередной раз не смог сдержаться.
он ненависть чужую кожей чувствует и дразнитдразнитдразнит, не пытаясь с собой совладать. зверь внутри заходится сбившимся сердечным ритмом, и факер готов почти умолять. почти. готов.
тим смеется, и воздух из легких вырывается хрипами. он смеется, ладонью размазывая по лицу кровь, пока тайлер давит на грудную клетку, пока трава, мокрая от мелкой вечерней мороси, почти прорастает в кожу, пока, в конце концов, не начинает кашлять от недостатка кислорода. тогда он поднимает взгляд на парня возле себя — чужие пальцы впиваются в волосы, заставляя тяжело и заметно сглотнуть.
блять.
только не смотри ниже. и это просьба не к себе, конечно, а к тайлеру. приходится внимание на себя отвлекать, смеяться громче и щуриться будто от боли, не дергать головой, загоняя себя все дальше в клетку с ржавыми прутьями. стоит только коэну узнать, что на самом деле сейчас происходит, и слухи, ебучие слухи расползутся со скоростью света. чужие слова невозможно поймать, чужие дрянные фантазии спрятать нереально. тимоти понимает это, ерзает, показательно задыхаясь, и тянет руку, чтобы слюну пальцами забрать с лица, размазывая ее по футболке тая.
— это твое, забирай, — слюна вперемешку с кровью. прощальный, можно сказать, подарок. — уже представляешь такое, да? быстро же ты... — фраза обрывается ровно на моменте, когда взгляд опускается ниже.
тимоти чувствует себя голым, хотя на нем белье, брюки и футболка, испачканная от долгого лежания на сырой земле. все, что ему остается, это последние мгновения делать вид, будто ничего и правда не происходит. в конце концов, тайлеру могло показаться.
в конце концов, у него не мог встать на этого ублюдка.
потом тим вспоминает тянущие за волосы пальцы, и понимает, что попал.
это какой-то ебаный пиздец.
тайлер давит ногой на член, и возбуждение вперемешку с болью прокатывается вверх по животу. факер кусает губы, прикрывает глаза и стонет больше от ощущений неприятных — или ему только так кажется, — пока кто-то, вполне себе очевидный, не оттаскивает нападающего в сторону.
только тогда он разрешает себе выдохнуть. посмотреть по сторонам. растянуться на земле, делая вид, будто рассматривает звездное небо, пока где-то совсем рядом обезумевшего капитана оттаскивает один из игроков.
эй, тебе вообще нельзя ни с кем заговаривать, в курсе?
эй, когда в следующий раз мы повторим?
слова застревают на языке. на сегодня ему, кажется, вполне достаточно.
подняться получается с трудом — грудная клетка все еще ноет, возбуждение, давящее между ног болезненно, не думает отпускать. тимоти опускается на четвереньки, сплевывает оставшуюся во рту кровь, опирается на ладони и встает. идет к дому, покачиваясь, совершенно не думая о том, как выглядит со стороны. ему плевать.
ему бы только вырваться из клетки собственного разума, тела зовущего, требующего немедленной разрядки. он вспоминает взгляд тайлера, то, с какой силой тот вжимал его в землю, как выплевывал слова, как давил и почти оставил после себя в ребре трещину. вспоминает и снова дышит тяжело. едва ли уже от боли.
— кай, — голос хриплый, тянущий. ладонь чужую хватает, сжимает нервно. дверь ванной захлопывается за ними с громким стуком.