|
the grishaverse
etienne renard (этьен ренар)
  
Этьен Ренар. Сердце сердца моего, всегда ли ты носил это имя?
Делец с кристально чистым прошлым - таким, какое у честных людей обычно не водится. Вырос в Равке, поднялся с низов, сколотил состояние на добыче и обработке драгоценных металлов. Неплохо для человека, которому, по всем правилам этого мира, следовало бы остаться грязью под чужими сапогами. Я бы назвал твоё везение почти что феноменальным. Такие, как ты, не выигрывают. Такие, как ты, вырывают у мира своё зубами и ногтями.
Как же так вышло, что беглый сердцебит остался у тебя на побегушках?
Ты спас меня. Раненого, голодного, приползшего умирать за свою страну и уже почти с этим смирившегося. Цена спасения для гриша оказалась до обидного обычной. Это ну не прямо вот рабство. Просто у каждого из нас нашёлся свой интерес. Мне нужно было попасть в Равку - желательно живым, целым и не оказавшись ни в руках работорговцев, ни в лапах наглухо отлетевших шуханцев, у которых с фантазией всегда было слишком хорошо, а с человечностью как-то не задалось. Ты даёшь мне защиту. Я сопровождаю тебя в твоих странствиях, всё честно. Почти.
Мы очень разные. Ты мрачный, а я симпатичный.
На твоём месте я бы тоже раздражался.
А ещё я чертовски талантлив. Особенно в одном: выводить тебя из себя у меня получается за считаные секунды, даже если внешне ты остаёшься всё таким же каменным, сдержанным, непроницаемым. Очень достойно. Очень впечатляет, почти убедительно. Но скрывать чувства от сердцебита - это, мой милый, самонадеянность на грани безумия. Ты слишком уверен в себе, если думаешь, что я не замечаю, где у твоего сердца сбивается ритм.
Я знаю, кто ты.
Я знаю, от кого ты сбежал.
И именно поэтому раз за разом подхожу ближе, улыбаюсь слишком нагло и говорю больше, чем следовало бы. Я провоцирую тебя снова, снова и снова - не только потому, что могу, но ещё и потому, что хочу увидеть, что останется, если содрать с тебя всё лишнее. Кто ты без имени, без прошлого, без этой своей выверенной хмурой маски.
И, наверное, в этом есть моя первая по-настоящему скверная ошибка.
Потому что однажды, когда дверь клетки твоего дома окажется случайно открытой, я, возможно, не найду в себе сил уйти.
Только не так.
Как можно догадаться, заявка в пару, от неканона к неканону. Если ты вдруг читал давно/вообще не читал и видел только сериал - супер, нам много и не надо.
Вся заявка упирается в мою идею двух очень разных людей, один из которых оказывается в полной власти другого. Что с этой властью делать - тебе решать.
У них точно будет много колкостей, внезапных разговоров по ночам в библиотеке (это немного вайб запретных диалогов Джун и Командора из рассказа служанки), провокаций на грани, нц и боли.
Но я верю, что им положен счастливый финал.
А ещё верю, что у Этьена за спиной может быть очень интересная история. Ни на что не намекаю, но он подозрительно смахивает на фабрикатора королевских кровей, сбежавшего из дворца больше двадцати лет назад (я никому не скажу).
Пишу от 5к и до бесконечности, ждун, в спидпост смогу вряд ли, но зато я стабильный, верный и преданный пирожок. Закажу тебе графику у твоего любимого графиста, поцелую в макушку и буду всем говорить, что ты самый лучший пирожок. Внешность обсуждаема, мои варианты - это Люк Эванс, Киллиан Мёрфи или Юэль Киннаман, но это вариативно.
Планирую набрать с тобой кучу эпизодов и помереть молодым. пример поста Одеяло съеживается под его пальцами в жалкий комок, как брошенный флаг перемирия. Синеватый отсвет экрана лижет пальцы — цифровой трупный свет, холоднее лунного. Большой палец скользит по чатам, будто по шрамам: вчерашний смех, позавчерашние «Я тебя люблю», позапозавчерашние «В четыре заберу сына из школы». Прокрутка вниз, в самый ад лифта — туда, где прячется контакт без аватарки.
Саурон. Ангбад Технолоджи.
Название пахнет дешёвым виски и подростковым бунтом. Возможно, он придумал его в такси, зажав между коленями ноутбук с наклейкой «Я не гуглю трупы»; дурацкая шутка. Главным в тот момент были цифры — десять ржавых гвоздей, вбитых в крышку гроба под названием «брак». Ноль уведомлений. Ноль надежд. Он ждёт секунду-две-три.
Возможно, он выдумал и его самого. Пиксели мерцают с равнодушием пустого шприца.
— Ты не спишь, — голос Кэрол разрезает темноту острее стерильного скальпеля.
Он откладывает телефон в бездну тумбочки, где уже гниют в ежедневнике планы на завтра. Поворот головы — и в ноздри ударяет её шампунь. Клубника-шампанское. Когда-то этот запах напоминал свадебный кортеж. Теперь — дезинфекцию в морге.
— Не мог уснуть. Работа, милая.
От запаха лжи собственных слов ему тошно, в точности, как и от её духов. Три сотни баксов за удушающий воздух. Восемнадцать лет жизни за то, что теперь кариозным зубом разваливается, оставляя лишь горечь на языке. Они давно больше не муж и жена — два скелета, аккуратно сложенные в постели по ночам. Её спина, отвернувшаяся, мелко подрагивающая перед сном; его рука, застывшая в пяти сантиметрах от её плеча; тихий хруст распадающихся позвонков любви.
— Мне завтра в Нью-Йорк, — всё, на что он способен, целуя воздух у её виска. — Надо закрыть проекты.
Ведь теперь это называется так.
***
— Мы не изобрели очередной ультратонкий гроб из стекла и титана, — улыбка - капелька сахарного сиропа, но голос трескается, как лак на крышке старого гроба, — Стартап? Мы копались в мусорных баках за печеньки с предсказаниями. Теперь мы хороним конкурентов. С благословения инвесторов, разумеется.
Сотый взгляд в сторону первого ряда. Он всё ещё там, тот самый: волосы цвета расплавленной меди, глаза - чистый янтарь. Он сидит в первом ряду так, словно весь лекторий — его барная стойка, а он единственный из зала заказал тут правду вместо коктейля. И от этого не отблеска, даже пожара, у Кэла застревают в горле все дифирамбы в сторону последнего обновления.
В учебниках по ораторскому мастерству, которые он скупал в своё время тоннами, нашлось как минимум одно важное упущение. Демосфен не писал, что делать, когда ладони внезапно холодеют от взгляда мальчишки. Трейси не упоминал, как скрыть дрожь в голосе, если кто-то в первом ряду дышит не в такт твоему монологу — глубже, наглее, практически с вызовом.
Журналистка из Daily News — духи «дешёвый жасмин и амбиции» — почти что прижавшая его к стене вчера после ланча, сказала, что гении многогранны. Что талантливый человек талантлив во всём — это же не может быть мифом.
Ему едва хватило извилин выдать для неё какую-то шутку про алгоритмы и холодные руки. Он не соврал, конечно же нет. Его пальцы разучились разгадывать шифры кожи; брак с Кэрол давно превратился в игру в шарады с завязанными глазами. В такие моменты ему начинает казаться, что он не талантлив ни в чём.
Восемнадцать лет назад лаборатория MIT пахла для них озоном и потом. Кэрол носила футболки с уравнениями Шрёдингера на груди. Он верил, что соберёт машину, которая перепишет законы гравитации — не физической, а той, что пригвождает сыновей к следам отцовских сапог.
Но пока из его лучших изобретений — ложь, что почти не режет язык.
Тридцать четыре способа ответить на признание в любви, отдавая в ответ только лишь пустоту. Ему бы в политику с таким даром — забалтывать даже мёртвых. По-инерции, говорит, как живёт, пока вспышкой мигрени рыжий призрак не перемещается из первого ряда к дверям.
— Практиканты… да, Джейс, блестящая идея. — голос автомата по продаже кофе и тот человечнее.
Кто-то спрашивает о конференции в Берлине. Кто-то — о слиянии с китайской корпорацией. Он кивает, чувствуя, как рыжина въедается в сетчатку, грозя затопить приступом острой боли. Осколки чужих фраз звенят в голове стеклом, пропущенным через лезвия мясорубки.
Возможно, если бы он умер прямо здесь и сейчас, его тело ещё минут десять могло бы отвечать на вопросы.
— Прошу меня простить.
Улыбка застывает на лице профессиональным, почти что актёрским гримом. Он надевает её, как костюм: на работе и дома, когда Кэрол в звенящей тишине переставляет тарелки с таким лицом, словно расставляет границы их с Кэлом Вселенной.
Она точно будет не в восторге от вечеринки. Танцующие тела — сосуд для гордыни. Он слышал эту фразу так часто, что она вполне могла бы в какой-то момент стать его личным девизом. Танцевать — это совсем не то, что угодно Богу.
Он открывает последнюю дверь в правом крыле, пахнущую хлоркой и чужой паникой, почти что на ощупь. Врезается в неё напоследок плечом, будто пробивая последний слой реальности. Красные всполохи под веками пульсируют в такт неоновой вывеске «Выход»: пьяный стробоскоп, отпечатавшийся на сетчатке.
Его нестройная мысль сбивается вместе с дыханием: волосы цвета короткого замыкания, взгляд, как пробой изоляции. За четыре шага к стройному ряду раковин он успевает услышать, как трещит лак на его образцовом фасаде. Зато голову неожиданно отпускает, словно всё, что и нужно было — сбежать от толпы, спрятаться в кафельной клетке с четырьмя зеркалами на три грустных кабинки.
Шум воды заглушает голоса снаружи. Кэл улыбается, и в улыбке его что-то щёлкает, как замок сейфа с простым и знакомым кодом. Его не так тяжело разгадать.
— Спорим, я разберу твой смартфон за восемь секунд?
| |
