Словами могла говорить что угодно и сколько угодно. Вот только тело и душу так просто не обманешь, они не спросят разрешения на то, когда им влюбляться, а когда послать куда подальше, словно ничего не было. У них своё понимание жизни. Своё течение времени, которое не поддаётся никаким законам физики, либо каких других научных открытий и понятий. Наука ещё не придумала достойное определение любви. Если это чувство, то почему тогда страдает тело? Если это химические процессы внутри тела, тогда почему страдает душа? Если это болезнь собственной души, тогда тогда почему должны страдать все вокруг? Если и дальше пробовать пытаться распутать этот порочный круг, то может начать казаться, что с каждым разом будет всё больше и больше вопросов. Любовь определённо была тем самым, что просто не поддаётся логике. Её нельзя пощупать, понюхать, прогнать… Чертовка. Для всех она приобретает свои краски. Телом я вновь находилась рядом с Джеймсом, достаточно было малейшего повода, и сколько бы я не убеждала себя в том, что всему виной просьба Алекса помочь спасти друга, давно можно было признаться, что всё не было далеко так просто. Хотя бы себя должна была уже перестать обманывать. Что же касалось души... Не важно, где бы я находилась всю последнюю неделю, я не прекращала думать о нём. Вот так просто и сложно одновременно. Тосковать и разрывать себя на части из-за отчаяния, но не иметь возможности быть рядом. А ведь ровно ровно неделя прошла с тех пор, как мы расстались тогда перед началом занятий. Неделя, которая казалась вечностью.
Растерялась. Как и прежде обезоружена. Не знала, что делать. Сказать. Всё, что я могла сейчас, это быть рядом. Всё это выглядело словно одно пронзающее душу признание. Не смогла уйти, даже если бы хотела. — Я здесь. С тобой. — Действительно возвращаюсь на кровать, только теперь уже располагаюсь рядом. Для этого я была сейчас здесь. Быть рядом и не уходить. Как бы хотела, чтобы этой мучительной недели не было. Мы не расставались. Не нужно было уходить на учебу или возвращаться в реальность. Заниматься делами, не связанными с друг другом. Напугана и одновременно обезоружена. Что ещё способны делать чувства с людьми. На что ещё способны их толкать. Своими действиями он вновь уносил меня в тот самый мир, когда у нас всё было хорошо. Это сон?
— С чего ты решил, что я предпочла другого… — всё так же мягко, с лёгкими едва-едва уловимыми насмешливыми нотками, хотя внутри никак не хотела утихать буря бессилия над ситуацией. Говорила откровенно, серьёзно. Не пыталась успокоить, внушить что-то. Лишь правда, какой бы печальной та ни была. Да и не та ситуация была, чтобы убегать от ответов. Уже однажды она не рассказала всю правду вовремя, за что теперь вынуждены были страдать две души, в то время как власть продолжала ликовать и находиться на троне из собственной бесчувственности. И да, мать никогда не позволяла чувствам взять верх. Я даже не помню, видела ли я её когда-либо плачущей или уставшей. Всегда идеальна несмотря на ни на что. Должно быть, мне никогда не понять ту любовь, которая связывала моих родителей, зато впервые за долгое время я могла понять свою. Мои пальцы по уже сложившейся привычке вновь запускаются в его волосы, только на этот раз те были всё ещё влажными после душа. Но зато хоть какая-то польза. Взгляд Джеймса становится более осознанным. Таким, каким я его знала, но, кажется, нескоро смогу отпустить видения и страхи с того, в каком состоянии я застала его сегодня. Одна единственная мысль, а сердце уже готово разорваться от собственной боли, разбиваясь на миллионы, миллионы осколков. Мои пальцы по-прежнему продолжают неспешно перебирать его волосы, пропуская между них.
— Я всегда буду любить тебя, Джеймс. Чтобы ещё ни вытворила моя мать, она никогда не сможет залезть ко мне в душу, чтобы вырвать из моей груди тебя. — Вся правда, какой она была. Есть и будет. Не знаю, что в действительности могло произойти такого, что заставило бы меня отвернуться от Салливана. Протягиваю руку к тумбочке, на дальнем краю которой стоял заготовленный другом Джеймса презент в виде живительного эликсира, который следовало выпить. — Тебе нужно это выпить, хочешь ты того или нет.
— Тем днём, когда мы должны были вернуться к занятиям… — делаю глубокий вдох, стараясь побольше набрать в грудную клетку воздуха. Черт. Не думала, что открываться будет однажды так сложно, но, кажется, это был единственный шаг на пути к честности перед ним. И если Джеймс ещё не выставил меня за дверь, значит у меня всё ещё был шанс ему рассказать о случившемся. — Меня в комнате ждал сюрприз. Кто-то из участников вечеринки Алекса сделал наше фото и отправил моей матери. — На момент прикрываю глаза, чуть хмурясь от воспоминаний о том самом моменте, когда мать пыталась отчитывать меня по телефону за то, что я не слежу за собой… О том, что я путаюсь с кем попало, я намеренно умалчиваю, моя рука замирает в его волосах, но я не замечаю этого. Грудную клетку вновь сжимает тисками, и мне словно перестаёт хватать воздуха. Именно так, как было в моменте перед тем, как я должна была выйти на сцену с матерью ещё тогда на первом официальном вечере первокурсников. Мне, черт возьми, не хватает воздуха, когда женщина, которая меня родила, пытается затмить меня. Задушить. Прикрываю глаза, пытаясь сконцентрироваться на ритме биения собственного сердца, всё как меня учили, всё как меня учили, чтобы спастись от панических атак. Не пытаться запомнить, как прерывисто и часто будет отражаться моё дыхание от рёбер, сожаление буквально пронзает каждую клетку моего тела.
— Прости меня, что я сразу не рассказала об этом, а этот… этот индюк пытался тебя спровоцировать. Он… он души не чает в моей матери, пытаясь во всём ей угождать. А всё потому, что этот дурак с детства в меня влюблен и с чего-то решил, что я однажды буду принадлежать ему. Прости меня, Джеймс. Я не знала, что всё может настолько далеко зайти. Я… я не знала, что мне делать. От моей матери можно ожидать чего угодно, лишь бы всё было по её. — На момент замираю, испытывая очередную волну страха и пощипывания глаз, из которых вот-вот должны были политься слезы. — Я беспомощна перед ней. Она уже едва не забрала тебя у меня, не говоря о том, что сделала с твоими мечтами. Прошу. Прости меня… Прости. — Голос настолько пронизывает отчаяние и беспомощность, которая буквально обезоруживает. Ещё немного, и самому Салливану придется нести меня в душ для того, чтобы прийти в себя. Слабачка Крис — как бы сейчас сказала моя мать, увидев меня в таком состоянии, а её голос будет пронизан ледяным осуждением. Возможно, она даже будет права, ведь в отличие от неё я действительно была слаба перед своими чувствами. — Я люблю тебя, Джеймс Клиффорд Салливан, и я ничего не могу с этим поделать… — говорю ему я, смотря прямо в такие знакомые, родные глаза. Что-то щелкает внутри меня, словно говоря о том, вот он… мой Джеймс. И мне до мурашек страшно его терять.
По понятным причинам я умалчиваю о том факте, как же по-скотски поступил со мной Торрес, когда решил, что я действительно поцелую в ответ. Всё это был один большой спектакль на публику, а сам Джеймс и без этого успел с ним подраться, несмотря на травму, полученную во время игры. И всё это по всё той же уже обозначенной выше причине.