"Making life means making trouble. There’s only one way of escaping trouble; andthat’s killing things." [1]

14
Рыжий пиздел. Тони никогда не считал себя гением психологии, но его "чуйка" всегда остро и без сбоев срабатывала на чужую брехню. И показательно-зачетные слезы и сопли ничуть не убедили Гудвина в искренности переживаний и стенаний сопляка. Станиславский бы, и тот, оказался доволен, но вот почтальон не повелся.
Одной фразы о том, что "мистер Пэйн был так добр" к какому-то малознакомому мудиле, хватило. Фредди мог и умел быть добрым по отношению только к одному человеку - к себе. Исключительно себя он жалел, любил, и по-своему даже холил, взращивая ничем неоправданный эгоизм непризнанного гения.
Разумеется, в засраной и провонявшей разложением квартире в это верилось с трудом, но при жизни Фредерик старался баловать себя как мог.
И чем только не баловался... Вот только самаритянства и заботы о страждущих в этом списке не водилось отродясь. И от истории о прибившемся к нему заблудшем домашнем мальчике, Тони ощутимо перекосило понимающей улыбкой.
15
Нашлись и другие причины для недоверия. В словах и жестах Рыжего Тони неожиданно для самого себя уловил ритмику и стиль своей собственной речи. Он часто использовал этот трюк с другими: в ходе оживленной беседы копируя манеру собеседника говорить. Это, как ничто другое, позволяло ловко и не напрягаясь, втянуть любого незнакомца в разговор и отвлечь его от действительно важных вещей. Но на своей шкуре Гудвин испытал подобное обращение впервые. Притом, проделано все было просто мастерски.
Тони едва не купился!
Не хватало только распустить нюни на пару с этим оглоедом в траурном прикиде, и сесть рядком, умываясь соплями по такому мать-его-расчудесному-говнюку-фредди!
Устроили тут друг другу, понимаешь, сеанс обоюдной ебли в мозг!
16
Хотя, стоило признать, что держался этот выскочка куда увереннее и профессиональнее, чем можно было ожидать от парня в подобной ситуации. Гудвин аж залюбовался.
Слезы казались слащаво-искренними, страдания не переигранными, а уж как красиво Рыжий кривил губы, словно бы собираясь всхлипнуть! У самого в носу защипало от умиления и восторга.
Нет, определенно, этот чудик стоил всех тех дифирамбов, что рассыпал покойный Пэйн в его адрес. Тони и сам был бы не прочь добавить пару емких эпитетов в описание ржавых паутинок ресниц и до синевы бледной кожи. При этом в его списке быстро и  прочно укоренились словечки типа: "клевый", "охуенный" и "любая шлюшка дала бы".
Гудвин уже почти вообразил, как бритва прорезала бы плоть Рыжего, словно нож - масло. Как его заплаканные глаза засияли бы с перекошенного лица, глядя на то, как взбухает в порезах кровь. Как изогнулись бы в чувственной полуулыбке умирания эти порочные губки.
В глубине души почтальону  всегда нравились рыженькие. Их от природы молочная кожа с просвечивающими на висках трогательно-нежными переплетениями вен. Их пропитанные кровью волосы, густо вспыхивающие чистейшим шелком, шитым золотыми нитками...
Но... - в другой раз!
Дело, в первую очередь, дело.
Сперва разобраться, чем это грозит, и только потом - играть!
17
Непредсказуемые люди всегда были опасны. А в том, что рыжий прохвост способен выкинуть любой фортель, почтальон не сомневался ни минуты. К тому же, Тони оказался по отношению к парню, в заранее проигрышной позиции. Он уже упомянул свое имя (пусть и вымышленное); назвался соседом (а это давало информацию об адресе, пусть и липовом); да и застукал его наглый визитер в весьма двусмысленной ситуации, которую не так-то просто было замять бравадой и показушной истерией.
Сам псевдо-облагодетельствованный Фредериком балбес, при этом не выдал никакой подноготной. Мифические родители? Ищи-свищи! Три года назад где-то с кем-то жил? Так душку-Фредди уже не спросишь, чем ублажал его это сладкий ротик за кров и ночлег? И было ли вообще дело.
Возраст? Выглядел Рыжий до неприличия моложаво, но с учетом того, как давно мистер Пэйн публиковал свою восторженно-кладбищенскую поебень, выходило, что мальчишке куда больше двадцати. Да и не мальчишка это тогда уже получался вовсе, а нормальный взрослый мужик. Поди постарше самого Тони! Но на такую мордаху только педофилов ловить - они хороводы должны были водить вокруг милахи.
От трупного запашка, который Гудвин пафосно именовал "благовонием смерти", Рыжий не шарахался и даже не кашлянул ни разу, хотя у неподготовленного человека уже все кишки бы вышли горлом. Терпкий сладкий аромат застревал в ноздрях и добирался до гортани с каждым вдохом. А этому - хоть бы хрен!
Определенно, было чему посвятить столько бумаги - только в этом почтальон готов был отдать должное покойному горе-сочинителю. Рыжий был ве-ли-ко-ле-пен.
18
И, чтобы хоть как-то уравнять шансы, Тони зашел с другой стороны.
- Мой телефон в квартире. Сейчас сходим за ним. - Почтальон больше не напирал, окончательно заперев своего собеседника в ловушке между своим телом и входной дверью. Но и отходить или выбираться из помещения пока не торопился. Мало ли какую шваль можно встретить на площадке - а здесь все еще можно обойтись без свидетелей. Если выяснится, что Рыжего можно все ж таки пустить в расход.
- Зато сигареты с собой.
Тони заметно дрожащими, (что должно было навести на мысли о крайней степени волнения), руками порылся в карманах брюк и выудил на свет полупустую пачку и дешевую пластмассовую зажигалку. Никаких "приметных" или просто дорогих вещей он не покупал никогда, пользуясь только мелькающими повсюду и незапоминающимися предметами.
- Держи.
Гудвин сам вытряхнул пару сигарет и одну из них вложил в не менее трясущиеся пальцы Рыжего. Как бы невзначай провел по чужой ладони, скользнул пальцами на запястье, проверяя пульс... И торопливо прервал касание, словно очнувшись.
Чуть смущенно улыбнулся, и осторожно заправил выбившуюся из яркой челки прядку, за едва порозовевшее ушко парня.
19
Флиртовать в одной квартире с разлагающимся трупом было забавно. Тони нравилось.
- Как же ты теперь? Бедняга - спросил он, невольно понизив голос, и добавляя в него медовые нотки искреннего участия.

[1] "Творить жизнь — значит творить беспокойство. Есть только один способ избежать беспокойства: убивать."