Небо здесь кажется другим.
Не то чтобы Армитейджу было дело до неба. Глупо любоваться красотами, когда в любой момент можешь погибнуть. Не только от рук Первого Ордена. Предателей не любит никто и нигде. Предатель не принадлежит ни к одной из фракций. Предатель должен умереть, как только перестанет быть полезным. Армитейдж уверен, что бесполезен в долгосрочной перспективе. Армитейдж не уверен, что полезен в краткосрочной. Разница только в том, что Сопротивление убьёт его с чуть меньшей вероятностью.
Скажем, девяносто девять процентов против ста.
В этом нет ничего страшного. Армитейдж не сбежал бы, если бы его не устраивал такой конец. Его цель — только передать Сопротивлению информацию, которая может помочь. Его жизнь не имеет значения. Но постоянное ожидание смерти выматывает, усиливая и физическую усталость.
Отдыха у него не было уже несколько недель. Голова полна тяжести, будто залита ртутью, которая перекатывается от затылка к вискам и от виска к затылкам и заставляет прилагать дополнительные усилия, чтобы держаться ровно. Ноги норовят начать дрожать в коленях. Одежда грязна. Это ухудшает настроение отдельно. Как и то, что эти тряпки уже были тряпками, когда Армитейдж заменил ими форму Первого Ордена.
И, конечно, он видел небо много раз. Разное. Любое. Произвольное количество солнц. Произвольное количество лун. Произвольное количество цветов. Вечная пасмурность. Вечный дождь. Вечная ясность. Последнее, впрочем, не только в небе.
Армитейдж не понимает, в чём отличие этого неба от того, что простирается над планетными территориями Первого Ордена. И не понимает, почему оно так приковывает взгляд. В той части галактики, которую здесь называют Неизведанными Регионами, Армитейдж видел погодные явления интереснее.
Ни одно из них не давало такого щемящего чувства свободы.
Он так напряжён в безуспешной и бессмысленной попытке контролировать всё вокруг, что ощущает чужое приближение. Ощущает — потому что не уверен, что слышит звук шагов. Армитейдж проводит поверхностный контроль собственного тела, работы мышц. Без зеркала это сложнее, но возможно. Выражение лица (гордое, но без вызова). Подбородок (поднят). Разворот плеч. Линия позвоночника. Колени (хватит дрожать). Он весь выпрямляется — казалось бы, прямее некуда — но перед этим украдкой смотрит в окно. На небо.
Хотя не то чтобы ему было до этого дело.

— Где тебя носит?

Потолочные балки терялись в темноте. Лучи утреннего солнца, несмотря на свой яростный напор, с трудом пробирались сквозь единственное узкое окно, и свет падал лишь на небольшой клочок пола у самой стены. Вытянутый треугольник прорезала паутина сухих теней, а их живые воплощения, с по-зимнему вялыми листьями, царапали стекло снаружи, словно прося разрешения войти. Исайя хорошо знал этот дом, но не мог вспомнить, чтобы в нём засыпал. Исайя вообще не помнил, что засыпал.

В висках болезненно пульсировало, и голос Дэйва, — Дэйва, который как будто сто лет назад был его начальником в Бостоне, — ввинчивался в голову, как сверло перфоратора: виток беспокойства за витком раздражения. За всё время работы в пожарной службе Исайя ни разу не опоздал даже на минуту. Он хотел рассмеяться, но вместо этого зашёлся надсадным кашлем.

— Ты не поверишь, — наконец выговорил Исайя.

Он и сам не верил, и даже не мог объяснить во что. Воспоминания побулькивали, как переваренное месиво в костяной посудине, и не было никакой возможности разглядеть в нём отдельные ингредиенты. Однородная масса мыслей перекатывалась из стороны в сторону. Когда молчание в телефоне стало совсем уж выжидающим, Исайя сообразил добавить:

— Я сегодня не выйду. И вообще не выйду. Извини.

Стоило отдать Дэйву должное: прежде чем с его языка сорвались все проклятия, что там вертелись, он спросил:

— У тебя всё в порядке?

Исайя пожал плечами. Поморщился: простое движение отозвалось ноющей болью в мышцах, словно после изнурительной тренировки. Порадовался, что Дэйв не позвонил ему по видеосвязи.

— Ага. Я перезвоню.

Дожидаться ответа он не стал: сбросил звонок и перевёл телефон в авиарежим. Уронил ладонь с телефоном на грудь и глубоко вздохнул. Пахло затхлостью и чем-то кислым. Глаза постепенно привыкали к полутьме, и на одной из балок прямо перед Исайей медленно проступали витиеватые белые буквы, складывающиеся в слово «ЕБАТЬ». Самоощущение Исайи оно отражало лишь в общих чертах.

Он нажал на кнопку включения и покосился на экран телефона. Похоже, после разговора с Дэйвом он опять задремал: экран показывал девять сорок пять утра восемнадцатого февраля и пятьдесят один процент заряда.

Хотелось прикрыть глаза и снова провалиться в сон, но то, что осталось ещё в Исайе человеческого, а не животного, словно говорило ему: нельзя — и в это «нельзя», единственное чёткое место среди мутных пятен, он поверил всей душой. Проверил карманы джинсов, нашёл зажигалку и несколько крошек табака. Вспомнил, как выложил пачку сигарет на кофейный столик.

Чёрт.

Курить хотелось невероятно.

Исайя с трудом поднялся с пола. Тело его, кажется, было в порядке, но ощущалось как чужое. Закружилась голова — неожиданно и так сильно, что он упал бы, если бы не успел опереться на стену. Исайя прижался к ней лбом, закрыл глаза, задышал медленно и ровно, надеясь, что головокружение и пляшущие под веками чёрные мухи исчезнут сами по себе, но они не исчезли. Исайе парадоксально стало скучно так стоять.

Он спустился на второй этаж на ощупь, не обращая внимания на ощущения, подсказывавшие, что дом переворачивается, что Исайя переворачивается, что переворачивается весь мир — и перевернётся, если Исайя срочно не сделает. Он крепче вцеплялся в перекладины лестницы, по которой с детства мог лазить с закрытыми глазами. На втором этаже стало немного легче: с первого со сквозняком шёл свежий воздух. Когда мир перестал вращаться, он снова разблокировал телефон, выключил авиарежим и набрал номер, который знал наизусть.

— Мам?

И голос матери тоже показался ему порывом свежего ветра.

— Возьмёшь мне билет до Бостона? От Портленда... Или от Дерри, как получится. Мой кошелёк должен быть в куртке.

Мама сказала, что не собирается искать его куртку и кошелёк Исайи ей не нужен. Она не спросила, что он делает в Портленде или Дерри. Она, наверное, и так знала, где Исайя нп самом деле. Ему стало немного стыдно.

— Спасибо. Люблю тебя.

Интересно, получится ли звонить ей чаще? Чаще говорить, что он её любит? Да и стоит ли? Он не знал.

В доме оказалось много мусора, нанесённого кем-то: злыми духами, наркоманами и подростками, ищущим укрытия от родителей. Исайя не нашёл ни мусорных мешков, ни перчаток, зато обнаружил в сарае старую метлу, и сгрёб все обёртки, упаковки, бутылки и банки на первый этаж, поближе к входной двери. Пока он занимался уборкой, миновало время, когда большинство идут — или опаздывают — на работу, и Исайя решился выйти из дома.

Не то чтобы он боялся попасться кому-то на глаза. Но он очень, очень не хотел встретить кого-нибудь из старых знакомых. Без куртки, в одной футболке, было прохладно, и Исайя мог только радоваться тому, что не оставил нигде кроссовки. Во рту было шершаво-сухо, а в животе уже начинало тянуть от голода. Исайя подозревал, что в городе достаточно людей, которые без проблем дали бы ему денег в долг или просто так, по дружбе (что бы они ею ни называли), но всех их он знал. Избегая центральных улиц, он брёл по Хэйвену, не совсем понимая, куда он идёт и зачем. В Хэйвене ничего не изменилось. В Хэйвене всё изменилось. Одна картинка накладывалась на другую, как в детских книжках со зрительными иллюзиями: если расфокусировать взгляд, найдёшь семь бананов и выход из лабиринта.

Поэтому девушку — незнакомую — Исайя заметил не сразу, а заметив, помедлил, чтобы на ней сфокусироваться. И только после этого окликнул её:

— Мисс, вы не могли бы купить мне сигареты?

Краем глаза он заметил паутину, приставшую к волосам, и равнодушно скатал её в кружок между пальцами. Исайя не сообразил посмотреться в зеркало перед выходом, но что-то подсказывало, что у чучел на полях за Хэйвеном вид аккуратнее.

— И расчёску. Деньги я верну.

«Преступник всегда возвращается на место преступления», — твиттит Сонар и кладёт телефон в карман пиджака. Он не любит заезженные фразы, тем более — на своих страницах, но сейчас он чувствует себя преступником даже явственнее, чем когда на нём была оранжевая роба. Он бы не удивился, если бы дверь в их квартиру выломали, чтобы его задержать, но её не выломали до сих пор и всё никак не ломают. И Сонар вынужден вернуться на место преступления, потому что вдруг выясняется, что разрушение половины офиса СДС не основание для неявки на работу.

Сонар критически оглядывает себя в зеркале. Он должен хорошо выглядеть всегда, и особенно — если благодаря Малеволе лишён риска запачкать даже туфли. «Преступник всегла возвращается на место преступления» продолжает неприятно зудеть в голове, и Сонар добавляет реплай: «Однажды штампованное мышление будет стоить тебе жизни» — и откладывает телефон на пол, чтобы тщательнее разгладить стрелку на брюках.

На самое утро не назначено собраний, а Сонар не любит опаздывать, поэтому они прибывают почти вовремя. Роберт скоро забирает Малеволу на вызов. Сонар одновременно рад этому и не рад: с одной стороны, одно присутствие Малеволы отгоняет неприятные мысли, с другой — Сонар не хотел бы, чтобы Малевола узнала, о чём он сейчас думает.

Дело не в том, что Сонар пытается что-то от неё скрыть. Нет ничего, что осмысленно скрывать от Малеволы: ему зачастую кажется, что она видит его насквозь, и скрывать от неё что-то — всё равно, что спрятать физический предмет и решить, что Сонар не найдёт его с завязанными глазами: теоретически возможно, но как-то глупо. Нет, он мог бы рассказать Малеволе всё, она каким только его ни видела и всё равно оставалась рядом, и всё равно им было вместе весело, но если Сонар расскажет теперь, она может начать... ну, волноваться? Ладно, Сонар самоуверен, но не настолько, чтобы считать, что Малевола за него буквально переживает, он просто не может подобрать слова лучше. И он не думает, что она обязательно будет это делать, если Сонар расскажет, но такое может случиться, так? Сонар не хотел бы, чтобы это случилось из-за такой ерунды, как он.

С тех пор, как Сонар начал общаться с Малеволой, он изредка ловит себя на мысли, что умер и попал в рай.

С тех пор, как их диспетчером стал Роберт, эта мысль не появляется чаще, но становится сильнее.

В грешном мире Сонара удерживает только то, что в рай он не верит, а таких существ, как он, туда всё равно не берут.

Он рассеянно слушает переговоры команды в динамике, скрежет пружин бессмертного торгового автомата в кухне, шелест крыльев пролетающих мимо птиц, движение стрелок по циферблату настенных часов в коридоре. С начала смены прошло уже пятнадцать минут, а Роберт до сих пор не назначил его на вызов. Сонар постукивает ногтем по выступающему из-под верхней губы клыку. Обычно этот звук его успокаивает, но сейчас вдруг напоминает, и по позвоночнику проходит холодная дрожь.

Напоминает звук, с которым чужой хребет легко переломился под его клыками. Очень, очень, о-о-очень красивый звук.

Сонар раздражённо одёргивает манжеты рубашки. О некоторых вещах проще не думать; сегодня он чувствует себя странно, но это пройдёт. Положись на Всемирную сеть, она выбивает мозги не хуже огнестрела. Сонар мог бы запостить, что его диспетчер — мудак. Нет, это не слишком хорошо по отношению к человеку, который добровольно принёс ему выпить. Но тогда Сонар мог бы запостить, что его диспетчер ведёт себя как мудак...

Сонар тянется за телефоном, и телефона в кармане нет. Он коротко вскрикивает, обшаривая голосом все свои карманы, и в то же мгновение, когда слышит, что карманы пусты, вспоминает, что забыл телефон на полу квартиры.

Вот почему не было уведомлений.

В другой день Сонар бы дождался Малеволу, но с начала смены прошло уже семнадцать минут, в комнаие отдыха он один, а мир всё ещё не погиб, а в интернете — которого Сонар по роковому стечению обстоятельств лишён — всегда говорят, что пешие прогулки на свежем воздухе полезны для душевного равновесия. Сонар поднимается с дивана: набивка шуршит, сильнее вылезая из пропоренной арматурой дыры, — и ставит на ножки опрокинутый стул. Кто-то может сказать, что это ничтожный вклад по сравнению с тем, что у комнаты отдыха нет одной стены, но ещё стены Сонар заново не строил.

Он выходит на улицу, и никто его не останавливает. Чем дальше он идёт, тем меньше слышно суету возрождающегося СДС и тем ярче расцветает суета приходящего в себя города. Миновав «Крипто-Нит», Сонар замирает, потому что что-то не так. Город звучит устало, грустно и раздражённо, но Сонар не слышит ничего необычного. Он принюхивается, тоже безрезультатно, и, наконец, оглядывается. Через дорогу от него мальчишка едет на велосипеде.

И Сонар его не слышит.

С пару секунд он только недоумённо смотрит вслед мальчишке, а потом высоко, почти отчаянно визжит. Не замечая, как на него оглядываются прохожие, Сонар ждёт, и ждёт, и ждёт, но его голос не возвращается. Как будто Сонар послал его в вакуум, в котором ничего нет.

Но Сонар видит пустую — мальчишка уже уехал — улицу, дома, покачивающиеся листья деревьев, скачущую по асфальту ворону, шевелящую страницами газету, мигающую вывеску — всё это, существуя, издаёт звуки, и Сонар не слышит ни одного из них, хотя отлично слышит то, что существует в других сторонах. Он осторожно переходит дорогу, проверяя асфальт перед каждым шагом. На проезжей части голос возвращается, у края пешеходной части — тоже, а спустя ещё полтора метра улица перестаёт быть. Сонар продолжает её видеть и продолжает не слышать. Опустившись на корточки, он протягивает руку к границе, за которой исчезает звук. Как ни старается Сонар нащупать в воздухе что-то, воздух на ощупь совершенно обычный. Он трогает асфальт за границей, скребёт его ногтями — и, хотя не слышит собственного движения, асфальт под пальцами такой же, каким и должен быть. Сонар встаёт и чувствует, что рука возвращается к нему неохотно, как будто он достаёт её через прослойку желе. Сонар отряхивает ладонь, хотя на ней не осталось даже пыли. Наверное, он может попросить Роберта назначить его на следующий вызов на этой улице. Но зачем, если Сонар уже здесь?

Он перешагивает границу в мир без звука.

Время представляется Малеволе скорее водой, чем песком. Оно ведь не сыпется, а течёт: расплывается бесформенной лужицей, когда мышцы расслаблены, голову едва-едва кружит предчувствие опускающегося сна, а рядом — уютное тепло Виктора; звенит многими ручейками, когда по стаканам льётся алкоголь, на коже пульсирует музыка, а на танцполе — разгорячённые тела; бьётся пенящимися волнами океана, когда никого нет вокруг и так тихо и пусто, что кажется — не вокруг, а везде, нигде...

Малевола знает, насколько это в человеческой природе: расчленять и пересчитывать — и пары дней в СДС хватает с лихвой, чтобы в очередной раз вспомнить, что только дай волю — и тебя тоже расчленят и пересчитают. Но время? Не удержать в ладонях, не рассортировать по спичечным коробкам — какой ему может быть счёт? И пусть человечество решило блюсти выдуманную систему часов и минут — под этим договором нет подписи Малеволы.

Поэтому она ещё в кухне, хотя остальные уже разбрелись с обеда по рабочим местам. Не то чтобы Малевола намеренно саботировала расписание СДС — конечно, нет, ей ещё придётся подзадержаться в этой богадельне, что о ней ни думай — но право спокойно допить кофе смотрелось бы в местных правилах куда лучше, чем жалкие попытки следить за содержимым чужих штанов.

Сделав последний глоток, Малевола небрежно споласкивает чашку и оставляет её на столешнице. И выходит в коридор.

Распахнутая дверь мягко бьётся ручкой о стену. Малевола, совсем неожиданно для себя, с размаху бьётся тоже — о дверной проём, который мгновение назад казался совершенно пустым. Он кажется пустым и сейчас: сквозь него видно и противоположную стену, и безлюдный коридор, и только что бывшую закрытой дверь. Дверь ещё чуть пошатывается на петлях взад-вперёд.

Малевола отступает на полшага. Послеобеденную расслабленность смывает, словно на голову вылили ведро холодной воды. Малевола не глядя тянет руку назад: пальцы уже складываются так, чтобы удобнее обхватить рукоять меча, а портал послушно раззевает кровавую пасть навстречу её ладони... Малевола замирает, не коснувшись портала даже кончиком ногтя. Когда она пыталась пройти сквозь дверной проём, её остановило только физическое чувство преграды. Сейчас она ощущает совсем другое: портал, всегда ждущий её чуть ли не в нетерпении, как воспитанный с щенячества пёс, сейчас не хочет её принимать. Не хочет её. Малевола, оставив за спиной коридор, всем корпусом оборачивается к порталу: сквозь его колеблющуюся кромку она видит меч, который так хочется взять в руки, что начинают ныть все косточки чуть ли не до локтя. Вдвойне — оттого, что неприятно стоять спиной к открытой двери, но закрыть её Малевола всё равно не может.

Она поднимает руку и осторожно подносит её к порталу. Ощупывает пространство рядом с ним, то ближе, то дальше, пытаясь найти границу, на которой в висках начинает набирать силу неприязненный гул, но не добивается успеха. Одно совершенно понятно: портал не хочет её так сильно, что готов сопротивляться проникновению в него. Готов воспринять это как вторжение, и Малевола чувствует укол одиночества.

Бросив последний взгляд на меч, она закрывает портал. Может быть, она и попыталась бы вторгнуться в него силой, если бы была уверена пусть наполовину, что попытка принесёт победу, но у Малеволы нет даже такой уверенности. Она не готова насиловать свой портал — насиловать себя — ради призрачного шанса — во всяком случае, пока.

Снова вернувшись к двери, Малевола ощупывает проём. С ним проще: он не часть её, — и граница плотнее и чётче, но и такую вряд ли получится сломать... Малевола всё-таки пробует: отступает на несколько шагов и, разбежавшись, бьёт в пустоту плечом. И, конечно, отскакивает назад. Ей не проникнуть дальше порога.

Чуть ли не впервые в жизни Малевола жалеет, что не носит с собой мобильный телефон.

Рабочий наушник она, конечно, тоже сняла, едва начался обед: в первый день в СДС она только-только успела задремать, как её разбудил недовольный голос диспетчера.

Малевола не знает, где сейчас Виктор: он бы, наверное, мог услышать её и так... Но, во-первых, она не хочет, чтобы каждый первый в СДС знал, что здесь есть кто-то, кто готов прийти ей на помощь. А во-вторых, вряд ли Виктор посещал курс «Что делать, если твоя дура-любовница вляпалась в демонскую живоловку».

Вот сука.

— Вот сука, — повторяет Малевола вслух, и голос звучит почти растерянно.

Она бегло осматривает кухню. Малевола умеет ориентироваться в пространстве, это легко и приятно, а значит... Значит, пока дверь была закрыта, её ручка была внутри ловушки, а сейчас она — в отличие от самой Малеволы — снаружи.

Чтобы проверить догадку, она цепляет хвостом ещё не успевшую обсохнуть чашку и открывает портал в первое пришедшее в голову место — в комнату, где Я-команда отдыхает между вызовами. Портал закрывается быстро, почти сразу, едва успев проглотить чашку, — Малевола не хочет, чтобы коллеги успели понять, что вообще происходит. Насмешки не так уж её задевают, но зачем давать лишний повод над собой позубоскалить?

Малевола не слышит звона чашки — и саму чашку не видит, потому что она прошла в портал и оказалась там, где Малевола и хотела. Она поднимает уголки губ в хмурой улыбке. Неплохо. В кухне ещё много вещей.

Конечно, Малевола не находит ничего пишущего — в канцелярском смысле. Зато находит нож — туповатый для боя, но недостатки лезвия можно компенсировать силой рук. Малевола подтягивает к себе микроволновку, выдернув рывком её из розетки, и устраивает её поудобнее на столешнице. Размахивается и бьёт лезвием в белую крышку.

Нож отчаянно стонет, словно пытаясь воззвать к жалости, постоянно соскальзывает с микроволновочного покрытия, оставляя на нём лишние порезы, но Малевола сжимает зубы и давит, давит, заставляя нож послушаться её руки.

«ЖИВО», — пишет она на крышке.

«ВЫТАЩИ», — на боку.

«ИЗ КУХНИ», — на другом.

«УЁБОК», — на днище.

К концу у неё начинает уставать рука, а лезвие ножа сильно искривляется, но Малевола удовлетворённо сдувает прядь волос, упавшую на глаз. Стаскивает микроволновку со столешницы, прижимает микроволновку к груди, чуть покачивается и почти мурлыкает себе под нос, словно баюкая искалеченного ребёнка.

В их первый день им представляли мальчика, якобы магического гения, защитника и опору... Или вроде того. Малевола помнит его довольно смутно, но достаточно, чтобы открыть портал в его магический кабинет. Микроволновка в её руках набирает достаточную амплитуду, и Малевола швыряет его в ненасытную красную пасть, не целясь: она окажется в нужном кабинете, а в какой именно его части — настолько неважно, что Малевола даже не смотрит и сразу закрывает портал взмахом руки.

Хорошо, что СДС сам заранее назначила виноватых.