Едкая мысль о том, как — и, что важнее, когда — оборвётся эта чёртова дорога, преследовала его с января двадцать третьего с завидной регулярностью; однако даже среди сценариев, которые Рори снисходительно допускал в разряд наименее маловероятных, этот не значился ни как предупреждение, ни даже как назидательное нравоучение. Он неоднократно представлял, как это произойдёт: скажем, когда на его спину ляжет накренившаяся балка лениво вращающейся вывески Wendy’s; или в честной драке с какими-нибудь реднеками за последнюю коробку хлопьев в штате; или — с известной долей фаталистской иронии — в тот момент, когда чья-то подгнившая челюсть сомкнётся на его шее.

Все эти варианты, от самых анекдотичных до неприятно правдоподобных, оседали где-то на подкорке и, складываясь, выжимали единственный понятный для него принцип: не тупи. С прошлой зимы этот принцип обрёл форму механической проверки — резонного вопроса: «а не херню ли я делаю?» — и вопрос этот качался в голове каждый раз, когда Рори приходилось выбирать направление, компанию или способ выживания. В одиночку или с Эрин, он прогонял через эту примитивную экспертизу всё подряд: от идеи выбраться из штата по трассе, намертво забитой брошенными тачками, до дневного рейда в супермаркет, чьи окна смотрели на него голодными глазницами пустых витрин.

Проблема заключалась скорее в том, что критическое мышление у него шло в комплекте с упрямым юношеским максимализмом и, как водится, проигрывало ему вчистую. Потому, когда едва оформившаяся мысль натолкнулась на глухое сопротивление в виде хмурого взгляда Эрин, слишком быстро распознавшей в новых попутчиках грядущие проблемы, Рори, не особенно утруждая себя доказательствами, принял, пожалуй, самое бездумное своё решение. Разминувшись с единственным человеком, которому он действительно доверял, он свернул на восток по сорок пятому хайвею в компании шести малознакомых отбросов, и если бы в тот момент в нём нашлось хотя бы на унцию меньше упрямства, ответ на главный вопрос прозвучал бы предельно ясно: да, он творил самую настоящую херню.

Крупный песок забивался в мысок ботинка через протёртую ткань на пятке и втирался в открытые раны; там, где нога врезалась в железные прутья, расползся сырой пролежень, легко сдираемый до мяса и отзывавшийся на каждом шаге тянущим жжением. Рори почти не помнил, как выбрался к пляжу Тафтс Пойнт, и с каждым пройденным футом цель, прежде звеневшая где-то в затылке, расплывалась, теряя очертания прежнего смысла. К вечеру солнце расползалось по пляжу густым красным пятном и резало глаза; отвыкшие от света, они начинали слезиться даже от тусклого мерцания бликов на водной ряби.

За два прошедших месяца он отвык не только от света, но и от самого ощущения свободного пространства: там, позади, не было ничего, кроме пустоты, аккуратно размеченной по периметру восемью десятками стальных прутьев и холодного металлического пола, вытягивавшего из тела остатки тепла. Единственным напоминанием о том, что он всё ещё жив, оставался лязг цепи, намотанной на проржавевший болт и сходящейся в тесном кольце на лодыжке. Изредка за спиной грохотало, и у ног появлялся пластиковый поднос с коркой хлеба и вскрытой, уже подъеденной мышами консервой. Её приторно-солёный вкус — что-то между вялеными помидорами и дешёвой сардиной — со временем стал примитивным маркером реальности: если он чувствовал его во рту, значит, дорога ещё не оборвалась. Впрочем, в той ограниченной, мертвецки тёмной пустоте любое ощущение приобретало вес события: тепло прижавшейся к ноге крысы, случайный удар головой о прут в момент дремоты, даже звучание собственного спёртого дыхания. И потому забытье, каким бы манящим оно ни казалось, подступало ровно с той же неизбежностью, с какой реальность всякий раз возвращала его обратно.

На косой линии берега, там, где мокрый песок темнел и начинал вязнуть под подошвой, Рори остановился. Правая нога предательски подломилась в колене — от боли, усталости или всего сразу; с другой стороны, боль теперь сопровождала любое движение. На открытых участках кожи, не скрытых потемневшим от грязи тряпьём, расползался синевато-жёлтый рисунок из ушибов, ссадин и подсохших потёков крови, и казалось, что живого места на нём практически не осталось. Следы тянулись от сбитых ладоней вверх, к шее, где под ушами проступали тёмные пятна, подчеркивая провалившиеся глаза и заострившиеся скулы; редкие светлые пряди поседевших волос падали на лоб неровной чёлкой.

Из-за припухшей щеки его взгляд казался перекошенным и мутным: он смотрел прямо перед собой, но не цеплялся ни за линию воды, ни за медленно наползающие волны, ни за тёмную, дрожащую точку вдалеке. Что бы это ни было, среди навалившихся разом света, ветра и звуков она казалась чем-то незначительным — скорее стаей чаек или корягой, которую вот-вот унесёт течением. Ветер неприятно щипал воспалившуюся ссадину на губе, и Рори машинально поджал губы. Рука так же машинально поднялась вверх, не покачиваясь, и застыла, неуверенно вздёрнутая к небу.

Небрежный взгляд упёрся в размытое пятно, удерживая его на границе между линией прибоя и обглоданными катастрофой силуэтами городских шпилей. Пятно, кажется, не стояло на месте, и это отмечалось где-то на периферии сознания: движется, значит живое. Веки наливались тяжестью; моргнув, Рори на секунду потерял картинку и вдруг поймал себя на том, что шум накатывающих волн почти не отличается от звона цепи о решётку. Мысль родилась в голове сама собой: а вдруг это не пляж?

Он шевельнул пересохшими губами, и из горла вырвалось несвязное мычание. Хотел было сказать что-то — обозначить себя, привлечь внимание этого движения впереди, — но короткий звук вышел совсем жалким. Тогда он втянул в грудь больше воздуха, чем могло там уместиться, и сразу же выдохнул; тело дёрнулось от спазма, прошившего грудную клетку где-то между рёбер. Боль теперь, казалось, не имела ни причины, ни даже точки начала и просто возникала электрическим разрядом, растекаясь по телу всякий раз, когда мозг подавал импульс к очередному движению. Горло сжалось режущим комом, вдох сорвался, перешёл в хриплый кашель, и на мгновение ему показалось, что вместе с воздухом из него выходят остатки сил.

— Эй, — протяжное мычание вырвалось из сведённых жаждой губ надломленной стрелой и вскоре увязло в песке под ногами. — Пожалуйста…

Рори сделал короткий шаг вперёд. Ботинок, уткнувшись в россыпь гальки, стал непреодолимым препятствием для следующего движения: он рухнул на колени тяжёлым мешком гудящей боли и в последний раз дёрнул вскинутой к темнеющему небу рукой, подзывая мельтешащую впереди тень.

— Пожалуйста, — пробормотал он себе под нос и, чуть громче, добавил:

— Мне нужна помощь…