Сколько времени уже прошло с момента, как Олег его снова вытащил из лап Закона? Неделя? Две? Может это пара дней так медленно и нудно тянутся, словно кто-то растянул сутки на месяцы? Волков потерял счет времени. Вся его жизнь сейчас превратилась в монохромный зацикленный спектакль, где он сутками напролет наблюдает за Разумовским, стараясь держать дистанцию на расстоянии ответного выстрела, припоминая их прошлую встречу. А также, Олег пытается выйти на квалифицированных психотерапевтов, кто сможет ответить на простые вопросы: «Что с Сергеем не так и как это вылечить?».
Они практически не разговаривали, как раньше. Олегу априори сложно говорить после выходки Разумовского и последующих операций. А вот что движет Сергеем – понять трудно. Олег, хмурясь и плотно сжимая губы в тонкую линию, всматривался в его силуэт, сидящий в кресле квартиры, где они временно остановились, и не знал, чего ожидать: нож в печень или панический припадок. И к тому, и к другому он готов. Но сколько бы он сейчас не злился на друга – сильно вредить не хотелось. Даже в качестве обороны.
Сережа был паинькой, Сережа особо не рыпался. Даже те мгновения, когда после минутного сна, Олег не находил рыжего возле себя, тот сидел где угодно, но квартиру не покидал. Сережа молодец. Однако Волков был на стороже – чудес не бывает. Только не с Разумовским. Нужно было проверить. Испытать удачу.
— Я в душ, — хриплый шепот в полной тишине комнаты звучал на столько ясно и отчетливо, что наемник поежился от собственного голоса. Больше месяца прошло, а связки так и не восстановились. Но Сергей никак не отреагировал, словно и вовсе не услышал. Или не захотел слышать. – Серый, ты меня слышишь? Я в душ, – молчаливый до этого момента Разумовский коротко кивнул, не поднимая взгляда со страниц книг. – Только без глупостей.
Прежде, чем уйти, Волков стоял около минуты в дверях, просто наблюдая за рыжим. «Скорее всего игнорировать – это нормально в твоем теперешнем состоянии» — успокаивал себя Олег, закрывая за собой дверь ванной комнаты. Только что-то чесалось под сердцем, словно юношеская обида давала о себе знать. А может было все куда проще – кожа на груди стягивалась, закрывая раны. В любом случае Олег не собирался принимать душ. Это была банальная проверка на доверие.
И Сергей ее успешно провалил.
Не прошло и 5 минут, как входная дверь хлопнула, оповещая о том, что один из них покинул квартиру. Олег прижался лбом к холодной поверхности зеркала, и рвано выдохнул «да блядь». Волков хотел верить Разумовскому, так же как и раньше. Но нет... Похоже проще сразу посадить на цепь и бросить в темницу, чтоб рыжий больше ничего не творил во вред как себе, так и другим. В частности – самому Волкову.
Олег не сразу рванул на улицу в след беглецу. Умывшись холодной водой, чтоб остужая свой горячий порыв самом застрелить Разумовского, Волков медленно обошел все комнаты, в тщетной попытке найти рыжего. Хотя надежда, что это пранк и Разумовский все еще в квартире, была. Но нет, из-под персонального домашнего ареста все же сбежали.
Напялив кепку с логотипом диснейленда и черные очки, Олег вышел на улицу и огляделся по сторонам. Пусть и было уже за полдень, но людей было много, словно никому работать не нужно было. И в этом хаосе нужно было найти рыжего. «Надеюсь ты хотя бы вышел в головном уборе» — пронеслось в голове, представляя как солнечный свет еще ярче окрашивает рыжую шевелюру друга, превращая в пламя.
Олег шел вниз по улице быстро, обгоняя неторопливо идущих прохожих, вертя головой из стороны в сторону и всматриваясь лица прохожих. Те, идя по своим делам, даже не в курсе, кто гуляет по улицам их города. С одной стороны, это даже хорошо – нечего привлекать внимание. Но с другой... не факт, что подобный солнечный день не превратиться в фильм «багровые реки» с Разумовским в главной роли.
Сергей нашелся в пару кварталов от их временной квартиры. Скорее всего просто заблудился, возвращаясь обратно, ведь иначе его бы и след простыл. Но злость от поступка Разумовского никуда не делась. Поэтому, стремительно подойдя к нему и со всей силой сжав пальцами предплечье, Олег притянул мужчину ближе к себе и, склонившись к его уху, зло прохрипел:
— Какого хуя ты творишь? Договорились же – дальше вместе. Хочешь снова в руках властей оказаться?

В течение пары следующих секунд Асока поняла несколько вещей.
Во-первых, немертвого желтокожего тви’лека звали Червь. Во-вторых, когда бывший товарищ окликнул его по имени, очевидно, пытаясь воззвать к его разуму, Червь никак на это не отреагировал. Возможно, отношения у них и раньше были не очень, но вряд ли настолько плохие, чтобы тому за хотелось совсем по-животному уцепиться противнику в горло зубами.
В-третьих, реакция у ее временного вынужденного компаньона была похвально быстрая. Он выстрелил как раз вовремя, чтобы избежать появления на потертой броне новых царапин от традиционно заточенных тви’лекских зубов.
И в-четвертых: этот выстрел окончательно прикончил Червя.

Последнее она почувствовала, неохотно погрузившись в Силу. Огонек жизни, едва теплившийся в теле тви’лека, погас. Его бывший товарищ и убийца излучал тихую скорбь и сожаление. Асока хорошо понимала эти чувства. Кому, как не ей знать, каково это — убивать тех, кто еще совсем недавно сражался с тобой бок о бок.
Но не скорбь, и не сожаление были основой заполонивших полотно Силы переплетений базовых эмоций и инстинктов.
Четче всего ощущалось всепоглощающее чувство голода, абсолютно неуместное в этой ситуации. Вряд ли парню в мандалорском шлеме после всего настолько сильно захотелось перекусить. Ей самой уж точно было не до еды.

Двигаться в направлении лаборатории было хорошей идеей, ведь там, скорее всего, находилась доктор Тарр. Но после того, как ее ведроголовый компаньон направился к выходу из складского помещения, Асока задержалась, чтобы самостоятельно осмотреть тело.
Червь, как и безымянный иктотчи, буквально восстал из мертвых, наплевав на категорически летальные повреждения. И если в случае второго она сперва подозревала наличие какой-то серьезной киберимплантации, то не могло ведь быть такого совпадения, чтобы и тви’лек тоже оказался счастливым владельцем многочисленных имплантов.

Зиявшая в голове Червя дыра с темными краями обожженной плоти невольно привлекала ее брезгливое внимание. Скрупулезно всматриваться в запеченной мозг, недавно еще бывший невероятным сосудом живого сознания, не хотелось, и все же что-то снова и снова притягивало ее взгляд.
Держа наготове бластер — на всякий случай, если Силовые чувства ее подвели, — Асока осторожно прикоснулась к его подбородку, измазанному в крови из разодранной шеи, подтолкнула, поворачивая ему голову на бок, чтобы лучше рассмотреть прожженную бластерным болтом дыру. И вдруг заметила что-то в его левой ноздре.
Кончик какого-то отростка или щупальца, совершенно нехарактерного для физиологии тви’леков.

— Крифф…
В памяти мгновенно замелькали воспоминания о жутких геонозианских мозговых червях и погибших солдатах из роты «Танго». Неужели в этой шахте каким-то образом затеселась колония геонзийцев? Или их яйца смогли каким-то образом пережить зачистку родной планеты, а потом их случайно занесли сюда? Или это вовсе не случайность?
И как тогда все это вяжется с производством наркотиков и патогеном, который находился в воздухе согласно показаниям анализатора? Неужели доктор Тарр продолжила заниматься разработкой биологического оружия?
Чтобы убедиться, что глаза ее не обманывают, Асока потрогала хвост-отросток стволом бластера. Тот не отреагировал. Смешно ли, что беднягу, ставшего носителем паразита, звали Червем.

Резко поднявшись на ноги, она поспешила следом за своим вынужденным союзником.
— Подожди, — окликнула она его, выскакивая в коридор. — Я кое-что нашла и мне кажется, дела тут еще хуже, чем нам представлялось. Ни в коем случае не разгерметизовывай и тем более не снимай шлем…
Глянув на индикатор запаса воздуха на своем скафандре, она отметила, что времени у нее осталось не так уж много, а у него наверняка и того меньше. Но для того, чтобы добраться до лаборатории и забрать доктора Тарр вместе с той другой женщиной, возможно, хватит.
Рассказать подробно о своей находке она не успела. Над головами у них что-то интенсивно прогремело, как будто кто-то стремительно несся по вентиляционному ходу.

Цифера подмечает отстраненный вид гостьи бара, присаживаясь за столки с разрешения. Честно говоря, встретить кого-то еще, кто не стремился упиваться развлечениями Планеты Грез было немного приятно. Голос незнакомки тихий, приятный, ухо кошки довольно дергается — после визгливого женского смеха слышать такое — в самый раз.

— Честно говоря, празднества сильно переоценены. Здесь они носят слишком... Пресный характер.

В отличие от моего мира — едва не срывается с языка полубогини, но она успевает больно прикусить щеку, чтобы отогнать мысли о павшем Амфореусе. Скоро могла разверзнуться война Эонов, судя по слушкам, что ее чуткий слух улавливал то тут, то там, хотя во все это она не верила ни на йоту. Обводя коготком свой стакан, кошка позволяет себе чуть приподнять губы в улыбке, не наигранной, полной легкой грусти, тоски по дому.

— Тогда, никуда не уходите, прекрасная незнакомка, я вернусь во мгновение ока! — игриво щелкнув хвостом, слуга Загрея в один миг переносится к бару, сметает два самых вкусных и дорогих коктейля прямо из-под носа ничего не подозревающего бармена и тут же появляется возле столика снова. Подвинув к девушке коктейль под названием «Тайны звездной ночи», она довольно улыбается — добавки, смешанные в данном напитке, и впрямь мерцают как звезды. А еще очень подходят к глазам незнакомки...

— Аглая, а тебе бы хотелось хоть раз увидеть ночное небо? Ведь вечный день это так скучно! — собственный голос в воспоминаниях звучит звонко, счастливо, еще задолго до их ссоры, задолго до смерти Золотой Ткачихи...

Цифер моргает и осознает, что опять провалилась в воспоминания о доме. Как ни крути, она тосковала о Амфореусе, и часть ее навсегда осталась с павшими товарищами. Раздраженно дернув ухом, кошка подперла подбородок рукой, с вежливым интересом разглядывая свою собеседницу. На какой-то миг чувство опасности шевельнулось в душе, но тут же смолкло. Обычно такие, как они, не находят собеседников. А если и находят — то в основном это какие-то пьяницы, которые женщину видели лишь в своих влажных мечтах. Впрочем, катана на поясе незнакомки говорит, что за себя она может постоять, и это подогревает любопытство в душе полубогини — интересно, что ищет эта девушка на Пенаконии, если ей тоже претят празднества?

Некоторое время за их столом царит молчание, но не напряженное, а,  в каком-то смысле, даже уютное. И вдруг раздается музыка, приятно ласкающая чуткий кошачий слух, мелодия вальса наталкивает на неожиданные мысли... Впрочем, а что ей терять? Если что, она может обернуть все в шутку, или сбежать, ее скороходы всегда готовы унести Циферу на другой край Вселенной. Она поднимается, покачивая хвостом, делая шаг к диванчику совей собеседницы и с легкой улыбкой протягивает ей руку:

— Могу ли я украсть один танец? Если позволишь?

Трудно поймать грань между детскими мечтами и наивным самообманом. Джун Хо не может вспомнить, когда он осознал: работа в полиции — ни хрена не героизм. Ты не станешь супергероем, который спасает обездоленных и мир заодно. Справедливость не всегда торжествует.
Нет никаких постоянных головокружительных погонь, есть долгие засады и такая же долгая слежка. Множество подводных камней, которые не всегда выходит выловить и предоставить для разоблачения. Постоянный поиск улик и доказательств, дышащая в затылок прокуратура, душный и связывающий по рукам и ногам протокол. А ещё бюрократия.
Очень.
Много.
Бюрократии.

Где-нибудь в этом месте вчерашний наивный мальчик должен разочароваться в полицейской работе и начать грустить по несбывшимся мечтам.
Нет, это всё же не про Хван Джун Хо. Может, в детстве он действительно так всё и представлял, когда его личным супергероем был старший брат, но мало кто лишается иллюзий уже на работе. Корейский национальный полицейский университет ещё на первом курсе выбивает всю эту дурь в виде грез о возможном героизме.

Джун Хо вообще не уверен, что у него эти иллюзии когда-нибудь были. В детстве он не думал, кем станет, когда вырастет. Решение принимал в старшей школе, а потом поступил в тот самый университет. Юридическая теория, строгий режим, изнуряющие тренировки и моральная готовность к любой заднице, в которой окажется полицейский во время полевой работы.
Ему было трудно, но не тяжко, однако… есть нюанс.

Джун Хо по натуре достаточно отзывчив, эгоист из него так себе. В голове установка — хорошо делать свою работу. Искренне полагает, что мораль у него на месте, а ещё ему не слишком приятно лгать.
Целым открытием стало, что порой при работе в полиции последнее просто необходимо. Как и умение ловить момент, расставлять приоритеты и делать выбор. Рискнуть наступить себе на горло, чтобы достичь цели. Определиться за одну секунду, что для него важнее. И, бога ради, поменьше сожалений о сделанном, иначе весь свой профессионализм он когда-нибудь просрет.

Джун Хо не строит иллюзий и о своей физической целостности при такой профессии. Стоит ли вообще беспокоиться об этом после операции по пересадке почки в своей жизни? Он уже обзавёлся парой мелких шрамов, пару раз ломал конечности, но это не имеет значения, когда на чужих запястьях смыкаются наручники, как символ завершения не самого простого расследования.

Всё это привело его в Пусан. Джун Хо вдыхает запах солёного моря и свежей рыбы, когда тащит большой ящик с прибывшего судна в ангар по нескольким причинам.
После того, как он с парой патрульных скрутили посреди Ссамундона серийного убийцу, он загремел в госпиталь с глубокой раной от ножа прямо в боку.
Мама причитала и пила успокоительные, коллеги носили ему в палату цветы и шоколад. Начальник их отдела тоже зашёл и предоставил ему отпуск на пару месяцев — восстанавливаться. После подвига можно было и отдохнуть, потому что раненый детектив никому не нужен.

Джун Хо отвык отдыхать, отдаваясь своей работе почти целиком. В больничной палате слишком тоскливо, но зато…
Бывший одноклассник тоже заглянул, да вот разве что по делу. Кан Ён Соль протягивает ему несколько снимков с камер, демонстрируя на них человека. Джун Хо резко садится на постели, морщится от боли в боку, но какое она имеет значение.

Он уверен, что узнает Ин Хо в любом виде и в любой точке страны, где бы тот ни находился. Потому что Джун Хо каждый гребаный день ищет его лицо в толпе, с надеждой вглядывается в прохожих. Потому что раз за разом возвращается в его жилище — аккуратно прибранное, по-спартански скромное, но уютное — и ничего там не находит, кроме той самой загадочной визитки.
Снова и снова он достаёт мобильник, набирает эти уже вставшие поперёк глотки цифры и слышит «Абонент не обслуживается» механическим женским голосом. Джун Хо с досадой нажимает на отбой, отрешённо думая, что когда-нибудь чёртов искусственный интеллект их всё-таки поработит. Хотя, казалось бы, при чём тут это.

А теперь он сжимает пальцами паршивые снимки с видеокамер и видит на них размытое лицо Ин Хо. Есть поводы сомневаться, но стоит проверить эту зацепку.
— Где это? — Джун Хо изо всех сил старается, чтобы его голос не дрожал.
— В Пусане, — откликается Ён Соль, сидящий возле его постели верхом на стуле, устроив руки на спинке, а на них голову. Он с интересом наблюдает за реакциями своего старого приятеля и бурей эмоций на лице. Джун Хо в такой обстановке и такой компании может себе позволить.
Много информации он не даёт. Фото сделано в порту, где принимают выгрузку пойманной в Корейском проливе рыбы. Джун Хо замечает неподалёку парня с ящиком в руках и старается запомнить его лицо. Судя по дате, снимок сделан месяц назад.

Возможно, он всё-таки обознался — изображение нечёткое, и Джун Хо просто хочется верить, что это его старший брат. Возможно, если всё-таки он, то его там уже давно нет.
Вероятно, снова будет погоня за призраком.
Но Джун Хо обязан проверить.

Он уговаривает выписать его раньше срока и делает вид, что внимательно слушает все рекомендации — ухаживать за раной, избегать физических нагрузок, больше отдыхать и дышать свежим воздухом. Простите, доктор, но соблюдать получится только первую и последнюю.
Джун Хо надеется, что ему хватит одного длительного отпуска, чтобы разобраться.

В Пусане он легко находит парня со снимка, попавшего в кадр рядом с человеком, так похожим на брата, и арендует соседнюю с ним квартиру. Они также легко находят общий язык. Джун Хо копает под организацию в порту аккуратно, но все знают, что всем заправляет Ко Бён Чхоль — местный авторитет и (от него не укрылась эта информация) наркоторговец. Взявший за хвост местную полицию, ставя всех в положение, где его так просто не упрятать за решётку.

Вот перед ним и стоит вопрос принципов. Стоит в одной щекотливой ситуации помочь новому приятелю — как Джун Хо оказывается в его зоне доверия и ему предлагают подзаработать, правда, не совсем честным путём. Всего-то разгружать товар с двойным дном, носить его на склад и держать рот на замке. Ничего сложного.

Джун Хо понимает — его долг узнать все тайны этого наркокартеля, обзавестись доказательствами и сдать их властям. Так говорят ему совесть, воспитание и убеждения. Так говорит в нём детектив, который может развернуть это дело — и конец картелю господина Ко.
Но какие шансы найти Ин Хо тогда? Неужели он каким-то образом связан с ними и поэтому не возвращается домой?
Приходится сейчас выбирать — работа или семья. Джун Хо выбирает последнее. Вот они, подводные камни его работы и тяжёлый выбор, ломающий моральный компас. Не сожалеть о выборе, не мучиться от этого всю оставшуюся жизнь.
Он уже приехал в Пусан вместо того, чтобы восстанавливаться дома. Он уже этот выбор сделал.

Две недели таскания этих ящиков, услышанных разговоров и ничего не происходит. Люди господина Ко уже спокойны в его присутствии, позволяют услышать больше… Джун Хо почти и не слушает, только ждёт то единственное имя, за которое моментально зацепится слух.

Рана заживает паршиво. Он ухаживает за ней три раза в день и стоически терпит боль всё остальное время. В боку колет после каждого ящика.
Сегодня особенный день — большой груз и возвращение из колонии правой руки господина Ко. На его яхте накрывают стол и теперь Джун Хо носит ящики с бутылками. Шампанское, вино, виски, много соджу, пиво… Кажется, они решили залить в себя весь алкоголь мира и утонуть к хренам в Корейском проливе.
Бок снова болит.

Джун Хо знает, что за ним постоянно кто-то наблюдает и старается не вызывать подозрений. Спокойно носит эти ящики. Боль усиливается к вечеру, становится едва выносимой. К счастью, всё можно списать на усталость, а когда поднимают рюмки второй раз, Джун Хо аккуратно скрывается за дверью, ведущую в подсобку, где лежат вещи, принесённые с собой.

Без труда находит свой рюкзак и достаёт оттуда бинт, антисептик и лекарство, которое полагается класть под повязку. В боку тянет, у него трясутся руки, а края ещё не зажившей раны сильно покалывает. Стянув с себя футболку, он льёт антисептик на ватный тампон и прижимает его к повреждениям.
Средство шипит при контакте с каплями крови, а Джун Хо едва сдерживает сдавленный стон. Нужно перетерпеть и промыть рану.
В этой возне он не слышит, как открывается дверь…

– Кифара, брат. Этот чудесный инструмент, подаренный тобой, называется кифара, – терпеливо поправил Гермеса покровитель искусства. Он сам не раз называл свой музыкальный инструмент на современный лад лирой, однако перед её дарителем Феб не мог не напомнить, кто из них здесь теперь её хозяин. Как и соответствующего домена. – Играю время от времени, чтобы дух отвести. Или Марсия успокоить: пещеру учинившего хюбрис чуть не нашли археологи. Пришлось купить тот участок земли, – с присущим сиятельному богу заслуженным высокомерием хмыкнул Аполлон.

В эти годы, когда почти все смертные находились под эгидой жадного «единого» бога, напоминания о прошлой безграничной власти согревали сердце пуще прежнего. Даже если эти напоминания были кожей освежёванного сатира, возомнившего себя музыкантом талантливее самого златокудрого Мусагета. Кожа оживлялась и начинала танцевать, когда слышала музыку, – но тут же испуганно замирала, стоило ей услышать звуки черепаховой кифары.

Вместо ответа на вопрос о поставщиках чудесного вина Аполлон молча написал на пожелтевшем от солнца (того, что находилось в этой комнате, а не того, что светило где-то над облаками) листке бумаги адрес и имя. Буквы, выведенные рукой златокудрого Мусагета, напоминали своим изяществом ноты. Феб использовал древнегреческий – потому что уважал знания младшего брата и в глубине души сам был рад использовать родной язык. В отличие от торговцев, которым покровительствовал Гермес, Аполлон не отличался желанием сохранять свои знания в секрете – наоборот, распространял их с большим удовольствием. Одним словом, не хранил как зеницу ока «секреты фирмы» – как минимум те, что считал достойными быть рассказанными.

На историю Вестника богов Феб отреагировал с меньшими энтузиазмом и благосклонностью. Его светлые брови нахмурились.

– В чём заключается твой гениальный план, брат? – через прищур в глазах Феба заиграли озорные лучики света. – Объявить во всеуслышание, что мы – боги старой Эллады, и смотреть, как смертные тщетно пытаются нас сжечь, в то время как твой подопечный сбегает? Хотя, кажется, подобные нравы и законы не в фаворе уже несколько сотен лет. Да и с твоим заверением о легальности не совпадает... – Аполлон покачал головой, посерьёзнев. – Но кто мы такие, чтобы следовать закону смертных? Афина? Фемида? Или крылатая Немезида? – последнее имя Феб произнёс вполголоса, не желая тревожить неумалимый дух божественного возмездия даже упоминанием её имени.

Он действительно слышал об этом художнике, Хане ван Меегерене: как было не слышать, когда весь мир художественного искусства гудел об этом громком деле? Сотрудничество с нацистами, распродажа предметов национального достояния... А теперь, оказывается, ещё и мастерское паразитирование на великих именах из прошлого? Впрочем, последний пункт вычёркивал все предыдущие.

Феб задумчиво покачал головой, в тихом раздумье наслаждаясь разноцветными бликами света, преломлённого через хрусталь на люстре, чудом сохранившейся в этом разорённом городе.

Аполлона никогда напрямую не одаривали эпитетом, славящим его как божество правды. Тем не менее, покровителю света, ясности, мудрости и истинных пророчеств лжецы претили.

– И тебя не смущает его любовь к сюжетам, восхваляющим Яхве? – он не стеснялся использовать имя единого бога, для Феба его наличие символизировало отсутствие полной уникальности. Если ты и впрямь один-единственный бог, зачем тебе имя? – К тому же, мне не по нраву то, что он скрывает свои таланты. Впрочем, его приверженность старому искусству меня интригует.

Взгляд медовых глаз Аполлона, устремлённых на младшего брата, без слов говорил: «Сделай мне достойное предложение. Попробуй-ка искусить меня. Или за годы, проведённые в почти полной безвестности, твоё блистательное красноречие потускнело?»

Билл скалится в усмешке, смотрит взглядом прожигающим на Комету глупую, что изо всех сил пытается свой страх не выдать, но ничего сделать не может, а так хочется шею свернуть противной девчонке. Да только мешает что-то, невидимой стеной словно Звездочку несносную от него отделяя, не позволяя рукам новообретенным тонкую шею девичью сдавить. Пламя беснуется на его пальцах, скрытых в печатках, мерцает мистическим голубым светом в ночной тьме, угрожая спалить весь проклятый городок со всеми его обитателями. Но... Словно что-то препятствует ему, мешает, не пуская, не давая открыть портал в свое измерение и слиться с ним в едином танце хаоса и безумия...

Билл хохочет, от простого понимания - барьер вокруг города все еще существует, и теперь он ощущается плотной консистенцией, ощущается плотной и непроницаемой стеной, выбраться из которой невозможно. Жалкие мешки с костями что-то натворили, что мешает теперь ему свершить часть своей мести. Но только ли они виноваты в том, что происходит? Смех демона, отдающий электричеством сейчас на всю лесную округу, пугающий жалких местных обитателей, звучит все громче, когда девчонка глупая кидать в него шишками принимается. Но и они не достигают своей цели по какой-то причине. Быть может, если бы он задумался, то поймал бы ускользающую причину всей этой аномалии, но сейчас... Демон как-то рвано выдыхает, чувствуя как почва словно бы плывет под его ногами и опирается спиной о ствол дерева, умудряясь при этом сохранить свой царственный вид и достоинство и сжимает появившуюся из снопа голубых искр трость. Сжимает так, что вот-вот того и гляди треск послышится, но... Но трость выдерживает, а тени на лице демона выделяются резче. Он не понимает, почему ему так резко стало плохо, почему ему вообще, великому Сайферу, стало плохо, почему энергии так ничтожно мало, и все то плывет перед глазами, то снова становится четким.

- Глупая Звездочка задает много глупых вопросов. Это такая особенность мешков с костями? - лениво тянет он с издевательскими нотками в голосе и подражая Комете тоже голову чуть вбок склоняет, ухмылкой злой терроризируя. - Между прочим, эти мешки с костями, на которых ты охотилась, вооружены и вот-вот очнутся. Ах, гляди, они уже. Это весело, не правда ли? Тебе далеко не сбежать, а они не будут церемониться с маленькой глупой Кометой.

Билл ухмыляется, глядя на то, как мешки с костями со стонами и руганью начинают в себя приходить. Не нужно смотреть в будущее, чтобы понять, что присутствие здесь глупой девчонки их совсем не обрадует. Хотя, ему все равно - ему нет никакого дела до ее жизни, однако есть большое но - он САМ хочет найти способ избавиться от проклятой Звездочки, отомстить, сломать и кинуть ее тело под ноги Шестипалу и Сосне, верша свою месть. И он продолжает будничным тоном, голосом с нотками бархата, словно речь шла об очередной вечеринке в мультивселенной.

- Наверняка Комета глупая даже не знает, что барьер этот, что старина Шестипал вокруг города выставил, сейчас угрожает всем существам. А эти мешки с костями как раз виноваты в том. Впрочем, я мог бы предложить тебе сделку, малышка-Комета. Сейчас твоя жизнь в моих руках. Хотя, я бы с удовольствием посмотрел на то, как вы, жалкие мясные мешки, пытаетесь друг с другом совладать, это зрелище безумно интересное!

Он снова смехом безумным заходится, голову запрокидывая и глаза янтарные жмуря. Ему определенно нравится игра эта, а Билл из тех, кто всегда побеждает. Впрочем, ему даже будет интересно посмотреть на то, как Звездочку глупую плащи эти бестолковые ловить будут. Определенно интересно.

Освоение никогда не бывает простым — это он уяснил еще с того момента, когда на Ярило их сначала встретили вроде бы спокойно и радушно, а на утро попытались арестовать, и потом вовсе пронзили копьем. Иногда Келус машинально касался груди, напоминая себе, что он жив, что способен и дальше ходить, дышать и радоваться жизни. К слову, о радостях...

С тоской глянув на ночное небо Амфореуса, не усыпанное звездами, пустое, словно натянутое полотно, юноша тяжело вздохнул — хотелось, чтобы Март была с ними, потому что их миссия на троих была единственной на холодном Белобоге, а далее их всех развело по разным углам, и все стало слишком сложно. В том числе у них с Дань Хэном, который оказался перерождением Дань Фэна, о котором более подробно ничего не понимающему Келусу поведала Байлу, с присущим ей энтузиазмом, заставив взглянуть на своего спутника иначе. Да, Первопроходец и раньше часто засматривался на вечно прямую спину мужчины, на его искусные движения копья, но в тот момент он чувствовал себя так, словно перед ним некое древнее божество. При воспоминании о грозном и холодном взоре ярких глаз Дань Хэна, принявшего истинную форму, после того, как его проткнул меч Блэйда, Келус всегда покрывался мурашками. Однако, стоило признать, что влечения это не остановило, и порой до боли в кончиках пальцев хотелось сжать чужую руку в своей, остановить, не дать уйти и просто стоять так, глядя в ставшие родными, глаза дракона, и сказать о том, что чувствует.

Из меланхоличных мыслей Келуса, рассматривающего свои руки, привычно затянутые в перчатки, вытянула Мемо, ставшая в этом странном мире его постоянной спутницей. Она легонько щекотнула его хвостом и едва заметно улыбнулась — каким-то образом ей удавалось считывать все его тревоги и немного приободрять. Ему даже было жаль терять такого друга, когда они покинут Амфореус, потому что она, наверное, единственная, кроме Март, по которой юноша тосковал порой, могла приободрить и подставить плечо просто так, не ища никакой выгоды. Хотя того, что сам ее мир был странным, это не отменяло. И все же их вечной веселой хохотушки-лучницы сейчас не хватало. Первопроходец был уверен, что ее зоркий глаз заметил, как он смотрит на бывшего верховного старейшину, и непременно дала бы совет, как хотя бы подступиться к нему. Ведь юноша так боялся все разрушить, поскольку не был мастером красноречия, как величественные Химеко или мистер Янг. Наверное, в прошлом стоило все же попросить пару уроков у Брони, чтобы не казаться впоследствии таким дураком, хотя бы самому себе.

Проходя мимо разрушенных колонн и статуй фурий-лучниц, что могли вмиг пробудиться, но, слава Эонам, были довольно далеко от них, Келус внезапно остановился, нахмурившись, и глядя на виднеющееся вдали место крушения. В ушах зазвучал подозрительный шепот, тот. который он слышал часто по ночам в своих снах. Не владея языком титанов было довольно сложно понять, чего хочет этот голос, поэтому, встряхивая головой и чуть морщась от слабости, нарастающей в геометрической прогрессии с приближением к их разбитому вагону, юноша постарался отогнать этот набат в ушах. Мрачен был и Дань Хэн, но любой другой, не знающий мужчину так близко, как Келус, подумал бы, что на лице бывшего верховного старейшины нет ни единой эмоции.

И вот, вагон, разбитый и искореженный, переломленный напополам копьем Бога Раздора. О, Первопроходец прекрасно помнил, какой силой обладал Гнеус, и что только Мидею удалось пройти его испытание, став новым воплощением бога, помнил, эту давящую, искрящую яростью и тяжестью, атмосферу, в испытании Фаэнона и как юноша с обезумевшими глазами кинулся с мечом на своего друга. Вздохнув, согласно пробормотав что-то невразумительное на предложение Дань Хэна поскорее с этим закончить, Келус сделал шаг к вагону, желая войти внутрь и осмотреться, в возможных попытках найти что-то важное. Но, едва его рука коснулась привычной прохладной обшивки, как по вискам резанула боль, а голос в голове внезапно взлетел до, почти, ультразвука, сгибая юношу пополам со стоном, с бьющимся в висках грозным, почти отчаянным приказом, ставшего внезапно разборчивым голосом титана: "ВСПОМНИ!".

— Только как раньше уже не будет, так ведь? — в его вопросе столько наивности и… боли.

Боли, от которой хочется разреветься у него на плече, но такой слабости Микаса не позволяла себе с детства. Рано познав вкус возможной смерти, ей пришлось отказаться от собственных чувств и эмоций. Быть сильной. Быть непобедимой. Выкованной из стали, закаленной в боях — и она в действительности прошла этот путь, да только… есть ли смысл?

Микаса знает, как убивать титанов.
Микаса знает, что стоит за каждой вылазкой за стены.
Микаса знает цену жизни и смерти.

Но сможет ли она защищать всех вечно? Сможет ли в ответственный момент защитить Эрена? Станет победителем или побежденной? Почти вся ее жизнь красной нитью проходит через бесконечные сражения — и, кажется, они никогда не закончатся. Вся ее жизнь — то самое «как раньше уже не будет». И именно поэтому ей хочется плакать. Навзрыд. Вываливая всю скопившуюся горечь.

Аккерман отводит взгляд и медленно выдыхает. Ей нужно собраться с мыслями, чтобы вновь посмотреть в глаза Эрену, улыбнуться и сказать…

— Однажды будет. Ведь у Элдии есть мы. — в ее словах ни капли лукавства. Разведкорпус под руководством Эрвина, Ханджи и Леви стал одним из сильнейших за всю историю существования, но сила подразделения — хорошо обученные бойцы. Пока бьются их сердца, они будут защищать собственную Родину от титанов, оберегать жизни людей, добиваться той самой свободы. Но в своей работе они зашли слишком далеко — и это страшит куда больше.

— Однажды мы будем просыпаться в более безопасном мире, где нет угрозы титанов. Где есть только кислица, море и мы. — продолжает Микаса, отбрасывая страх. В своей войне они постараются создать этот мир если не для себя, то для других — ведь в этом весь смысл службы.

Немного отстранившись от Эрена, она проводит пальцами по лепесткам сорванных цветов и едва заметно улыбается. Он перехватывает ее руку, едва она убирает пальцы от нежных листьев — и, не сдерживая смеха, устремляется за ним, совершенно не ведая, куда Эрен ее приведет. Листья касаются босых ног — ветки, брошенные детьми, оставляют незначительные царапины, ветер развевает темные волосы.

Сейчас, смеясь и убегая вслед за Йегером, Микаса вспоминает беззаботность детства — как они собирали хворост, отвлекаясь на игры, подсматривали за стражей и встречали Разведкорпус. Деревья тогда казались большими, а разведчики — такими мужественными и недосягаемыми. А сейчас…

Деревья все такие же большие. Именно в этот момент.

Вскользь она бросает взгляд на чащу вдали. Лес всегда страшит местных, но им там было спокойно и безмятежно даже в тревожные минуты сражения с титанами. И однажды они туда вернутся уже не в составе разведгруппы, а просто как Микаса и Эрен — обычные жители, пришедшие собирать хворост для костра.

В одночасье вода касается ступней. Смех не прекращается ни на мгновение — Микаса останавливается и топочет ногами в лужице, вспоминая детство. Они часто возвращались домой после дождя грязные, мокрые, чумазые, словно собирали всю грязь по округе и обмазывались ею. На самом же деле они очень любили лужи и прыгать по ним. И любовь эту, хочется верить Аккерман, пронесли через всю сознательную жизнь, чтобы выплеснуть здесь, в этой небольшой, но глубокой лужице, что осталась здесь после продолжительного ночного дождя.

— Я так скучаю по детству, — тихо произносит Микаса. Кажется, за все время службы она впервые заводит этот разговор и тушуется. Ей искренне жаль, что их детство — счастливое и теплое — закончилось так рано. Против своей воли им пришлось слишком быстро повзрослеть, но этот опыт, определенно, того стоил.

Но даже несмотря на дурачество, Эрен выглядит… печальным?

Тоска сквозит в его взгляде и по началу Микаса не понимает, к чему бы и почему так быстро сменилось его настроение? Она хочет обнять его — и делает это робко и аккуратно, боясь собственного проявления нежности.

После его вопроса все встает на свои места. Так вот в чем дело…
Он боится, но Микаса не понимает, чего именно. Они всегда были рядом, присматривали друг за другом в боях, но о чувствах серьезно никогда не говорили. И то, что он сейчас завел этот разговор, наталкивает на размышления, которые Аккерман давно катала в своей голове. Если бы не война, стали бы они ближе раньше?

— Я всегда буду выбирать только тебя, — шепчет, губами мажет по его уху, — я выбрала тебя еще в детстве. И не собираюсь изменять своему выбору. А ты? — в свои слова она пытается вложить столько уверенности, сколько есть у нее самой, да только вопрос, кажется, тонет в сомнениях. В сравнении с остальными он был ближе всего с ней, чем с другими. Да только от неуверенности и желания быть отвергнутой внутри все пружиной сжимается: сделал ли он свой выбор и уверен в нем также сильно, как и она?

За один день, кажется девушке, Эрен хочет прожить целую жизнь — утягивает ее в цветы, разве что не стискивает в объятиях вновь, но и этого достаточно. Она опускается на колени и, поправляя выбившиеся волосы, внимательно рассматривает цветы. Все та же кислица — удивительная, цветущая, прекрасная. И этот запах… детства. Она бы хотела остаться здесь, следуя его словам. Да только…

— А как же служба? — хмурясь, спрашивает, глядя прямо на него, — нам совсем скоро на службу, а ты сам знаешь, что бывает за прогулы.

Конечно, она бы хотела войти по колено в воду. Плескаться с Эреном да смеяться так громко и заразительно, что распугают всю рыбу. Вернуться лишь с несколькими, не успевшими улизнуть от несносных сорванцов, да только суровая реальность не бьется с их планами. Или, может, будь что будет, Эрен?