Аберрации — неотъемлемая часть жизни любого, кем бы он ни был: мудрецом, древним существом или обычным человеком. Одни прорываются наружу гнойными фурункулами, обнажая истину, другие так и остаются в глубине сознания, врастая в него, точно рубцы в нервные волокна. Инфирмукс, разумеется, не был исключением.

От него не ускользнули ни упрямая складка между бровями Кайроса, ни взгляд, полный тотальной веры в собственные слова. Эта вера чуть царапнула — слишком напомнила его самого в далеком, почти позабытом прошлом. Осознанный выбор дракона не обострять разговор добавил ему очков уважения. Одно дело — верить во что‑то, и совсем другое — доказывать с пеной у рта или пытаться продавить силой. Последнее, как считал мятежник, бесполезно: люди по природе связаны заблуждениями, и переубедить их способен только фатум. Зато на слепой вере можно сыграть — чем Уроборос и пользовался. Мысль об этом оставила во рту вкус кровавого пепла.

— Странно, что став хтоником, мне стало куда меньше жаль живых существ... что-то полезное для своих артефактов...

— Ничего странного, Кай, — добрая усмешка тронула губы, хотя в груди едва заметно шевельнулось раздражение: он слишком хорошо знал, чем приходится платить за смену звериной парадигмы. — Мы все в той или иной степени обретаем хищные черты. Каннибализм, культ силы, стайность. Всё это так похоже на хтонов — самый опасный бич Аркхейма.

Взгляд Инфирмукс не отвёл, но глаза у него чуть расширились, словно он не ожидал подобного вопроса. Тот ударил с сокрушительной отдачей, поднырнув прямо под выстроенную годами броню. Улыбка померкла, черты лица заострились, будто хтоник собирался перегрызть вопрошающему горло. На миг внутри поднялась волна — алое, костяное, голодное, — просясь вперёд.

— Как ты поступишь, Инфирмукс?

— А ты умеешь бить жёстко, — прозвучало спокойно; в глубине зрачков мелькнула сталь и короткая, усталая благодарность за честность без яда. — Тебе нужна правда? Уверен? — кроваво‑алый взгляд скользнул по лицу дракона и остановился на небесно‑голубых радужках. Впрочем, это небо вряд ли принадлежало Климбаху. Но, будто отыскав там личный ответ, что‑то, во что самому ещё можно верить, Инфирмукс продолжил:

— Конечно. На Некроделле я первый среди самых продажных.

За сколько меня можно купить? — он усмехнулся не горько, скорее вымученно; губы дернулись, будто от старого шрама. — Вот это вопрос посложнее. Обычно я продаюсь за ресурсы. Очень большие ресурсы: выходы к логистическим узлам регионального уровня, массовые человеческие активы, лояльность сильных кланов, ломающую планы моих противников информацию. Реже — за долг. Иногда меня покупает Зов. Ты уже с ним познакомился? Если нет — не страшно, ты ещё слишком юн для хтоника. Но есть смыслы, которые нельзя перечеркнуть. Уроборос. Я либо убью его, либо умру, пытаясь. Но никогда не встану под его знамёна. Именно потому, что я... — тут хтоник осёкся, словно ему ударили под дых и горло свело судорогой; на миг слова застряли, и в тишине явственно проступил только сухой стук пульса в висках, — положил на плаху восстания сотни тысяч людей. Это уже не только моя война. Там — жизни друзей, побратимов... они все там. Поэтому у таких, как я, Кайрос, не может быть любимых. Я пойду до конца и, если понадобится, отправлю в жернова войны всех, кто хоть раз поклялся оставаться со мной в этой бойне. И да, я буду помнить их лица. Всех.

Я прошёл аннигиляцию, когда мне только исполнилось семнадцать. Был обычным подростком из влиятельной аристократической семьи. Сам оставался ещё ребёнком — во всех смыслах. Но Симбер погиб, — он и сам не сразу понял, как назвал своё настоящее имя, язык будто сам предал его, — не худшая смерть. В отличие от твоей истории, Эреб собрал меня по частям, когда мою семью зачистили по политическим причинам. Не хтоны. Думаю, это были цирконцы.

Он редко позволял себе думать о том дне дальше этих сухих фраз: дальше начиналась паника, привкус крови во рту и горячие, родные кости, вытаскивающие его из вороха собственных ментальных кишок.

И какая же из этих мыслей явилась аберрацией самого Инфирмукса? Та, где он считал Симбера мёртвым? Или та, где верил, что долг не даст ему совершить глупость и выбрать «я один против системы» вместо «мы вместе»? За это заблуждение ему предстоит дорого заплатить. Но не сейчас. Пока что он цеплялся за это, как за последнюю конструкцию своего морального кодекса.

— Нет. Дракон подчинится только, если это - его план. Но, в итоге, он останется волен. Всегда.

— Аминь, — хмыкнул Инфирмукс, совершенно непочтительно к древнему религиозному течению хуманов. На секунду ему даже захотелось перекреститься по‑старому, как учил давно мёртвый товарищ из цирконского гетто, — и так же быстро оттолкнул эту мысль. Он не столько иронизировал, сколько дал понять: услышал, но останется при своём. В конце концов, правда обычно где‑то посередине — так говорил какой‑то мудрец. Не то чтобы Инфирмукс верил авторитетам, но слова, произнесённые сто тысяч раз, мистическим образом обретают силу. Он уважал мнение Кайроса, хоть взгляды дракона на жизнь казались ему романтизированными. Но это не делало его слабым. Это притягивало. В нём оставалось то, чего Инфирмукс отказывал себе позволить, — и от этого рядом с ним становилось одновременно слаще и больнее.

Дальнейшие слова заставили слушать внимательнее. Такие истории позволяли лучше понять собеседника и то, что у него в голове. Получалось, что, имея множество потомков, Кайтазар предпочитал оставаться направляющим патриархом, а не выстраивать вокруг себя круг из учеников. На мгновение внутри кольнуло ощущение несправедливости — редкое, почти забытое. Инфирмукс не сразу осознал это чувство: он слушал рассказ про артефакторику, про то, как древний дракон не любил детей, но тренировал их, искал учителей (не верилось, что образование потомков обсидиановый мог бы пустить на самотёк) и часами говорил с ними. Улыбка сама собой скользнула на лицо; в груди предательски потеплело. Понимал он это или нет, в глазах Инфирмукса Кайрос очень любил детей и многим жертвовал, чтобы они продолжали жить. Прислушавшись к себе, отвернулся, чтобы не показывать боль, наверняка проступившую в чертах. В горле на секунду стало тесно — так бывает, когда видишь то, чего никогда не будет у тебя.

— Звучит неубедительно, — теперь в голосе самого Инфирмукса зазвучала добрая ирония, смягчающая эту внутреннюю ломку. — Говоришь, не любишь детей, но именно так ведут себя те, кто их любит. Цени эти воспоминания. Ты смог оставить после себя наследие — не всем доступна такая роскошь. Даже если умрёшь, ты продолжишься в своих потомках, — между строк повисло невысказанное «в отличие от меня». Инфирмукс был стерилен, а с учётом его ранней аннигиляции реальность подсказывала: у него не могло остаться детей.

— Это ТЫ скажи мне: быстро я адаптируюсь?

— Честно? — он хищно оскалился, позволив себе на миг сбросить тяжесть разговора. — Если бы ты был инвазивным видом, уже захватил бы половину планеты, — выдержав короткую паузу, Инфирмукс рассмеялся, словно нарочно показывая, насколько быстро меняется его эмоциональный спектр. Лёгкий смех лёг на внутреннюю усталость, как маска — но эту маску он выбирал сам, и оттого она ощущалась почти родной.

[center][/center]

Бозейракс в толпе холёных умертвий, способных дать фору самым вышколенным придворным, выглядел акулой среди дельфинов. Но Инфирмукс как никто знал, насколько обманчиво это впечатление: нежить мастера Керния могла размолоть не один элитный отряд. Просто Керний был практиком‑эстетом и создавал очень качественную, красивую нежить. Учитывая, что Теневарис явно имел похожие склонности, мятежник полагал, что не ошибся с выбором учителя. В глубине сознания шевельнулось редкое для него чувство удовлетворения: хоть где‑то он ещё мог позволить себе верить, что сделал правильно.

Мастер Керний резко развернулся, ухватив Инфирмукса и Кайроса под локти, и встал между ними, словно старый друг, уверенно потащив обоих к лестнице.

— ...кстати, тоже цитирую дословно.

— О, это для старика бесконечно лестно. Но если уж говорить откровенно, вряд ли бы Инфирмукс привлёк к этой работе кого‑то... среднего, — хватка пожилого мужчины оказалась крепкой, почти железной, что никак не вязалось с сухощавостью, свойственной его возрасту.

— Что вы, месье Кайрос, купель Некрополя — лёгкая винная настойка. К тому же я не собираюсь прямо сейчас заставлять вас работать. И в ближайшие сорок восемь часов всё равно не получится окончательно решить мою проблему. Позже узнаете почему. Пока что я просто предлагаю побеседовать и выпить.

— Керний, етить тебя налево! «Лёгкая настойка»? Кайрос у нас считай новорождённый, где твоя совесть!? Не слушай его, Кай, — по‑дружески мстительно, с бесовскими огоньками в глазах отозвался Инфирмукс. Сейчас в нём уже теплилось лёгкое предвкушение: редкая передышка, пусть и на дне бокала. — Штырит она нормально. Это любимый напиток некромантов. Потом начнутся разные сенсорные и тактильные галлюцинации. Она не просто так называется купелью Некрополя. Штырит особенно сильно в первый раз.

— А тебе, друг мой, как обычно, всю бутылку?

— Ещё спрашиваешь! Ты же знаешь, меня плохо берёт алкоголь.

Он сказал это почти шутливо, умолчав о том, что, чтобы притупить голоса погибших в своей голове, иногда нужно куда больше, чем бутылка.

Они поднялись по лестнице и вошли в просторный, уютный холл, обставленный роскошно, но со вкусом. Пол устилала тёмная ковровая дорожка с изящным бордовым орнаментом, по стенам тянулись панели из тёмного дерева. Между резными колоннами мерцали бра, разливая тёплый золотистый свет по портретам давно умерших хозяев дома. В углу негромко тикали напольные часы с латунным маятником. Пахло воском, дорогим одеколоном, старой бумагой и каплей хорошего табака.

Кабинет Керния оказался сердцем этого викторианского гнезда. Высокие книжные шкафы под самый потолок были набиты томами в потёртых переплётах. У широкого окна с тяжёлыми алыми портьерами стоял массивный стол, заваленный раскрытыми фолиантами и аккуратными стопками рукописей. За столом — удобное кожаное кресло с высокой спинкой. На столешнице рядом с чернильницей стоял чайник, в резном подстаканнике остывал недопитый чай. Сквозь стекло окна пробивался мягкий вечерний свет.

— Присаживайтесь, — Керний легким движением левитации убрал со стола лишнее, передав посуду вошедшей девушке из не слишком живых. — Аглая, милая, нам три бутылки Купели Некрополя, четыре бокала и побольше разных закусок. — Он уселся в своё кресло, с интересом разглядывая Кайроса. — Месье Кайрос, позволь вопрос: ты когда‑нибудь работал с нежитью как артефактор? И насколько далеко готов зайти в экспериментах, если на кону — уникальный результат?

Инфирмукс плюхнулся в кресло и откинулся так, словно собирался просидеть в этом мягком коконе до конца своих дней.

— Керний начинает подбивать тебя на опасные авантюры. Не ведись. В прошлый раз, когда я повёлся, меня чуть не приголубил древний тентаклис’фунгурум, — сверкнул глазами хтоник.

— Ты мне до конца дней будешь это вспоминать? — тихо рассмеялся Керний, доставая инфокристалл — небольшой артефакт для проекции образов.

— До самого последнего дня, Керний, — осклабился Инфирмукс.

— Не драматизируй. Ты порубил его за минуту, бедолага даже не успел прицелиться, чтобы отложить в тебя свою грибницу. А говорил, что любишь грибы... Так о чём я? Ах да. Месье Кайрос, ты знаешь, как получить не просто драконолича, а высшего драконолича?

— Керний имеет в виду нежить сразу с самосознанием, собственной силой, бессмертием, огромным потенциалом и бла‑бла‑бла.

— Да, именно так. Один из способов — особое мёртвое яйцо. Застывшая смерть. — На этих словах Инфирмукс привстал, в его взгляде вспыхнул интерес.

— Мне достали такое яйцо. Из самого Нергала. Яйцо алмазного дракона. Но я не могу начать эксперимент, потому что оно заковано в некий… эм… артефакт, обруч, не знаю, как описать. — Кристалл‑транслятор мигнул, выводя в воздухе образ. — Вот оно. Доставили неделю назад, и я всё ещё не в состоянии снять с него этот артефакт. Сейчас яйцо в поддерживающем некростазисе и пробудет там ещё двое суток.

Дверь открылась, и на пороге показалась всё та же мёртвая девушка с подносом в руках. Она прошла, слегка виляя бёдрами, и расставила на столе выпивку и закуски.