Наверное, из всех дел, что в последнее время ему приходилось делать самыми его нелюбимыми были те, где предстояло рыскать по неблагополучным районам. И самыми нелюбимыми заданиями были те, где предстояло работать с Дазаем.

И в этот совершенно отвратительный день ему выпало столкнуться и с тем и с другим. Так совпало.

Место, куда их направили само по себе не вызывало ничего кроме омерзения, возможно, еще и потому, что так напоминало Сурибачи, хоть и считалось уровнем повыше. Но то, от того, что они находились в другом городе трущобы не переставали быть трущобами. Только, что мистических взрывов тут никогда не было. Место само по себе скатилось на уровень дна. Тут узкие улицы, покрытые трещинами и грязью, напоминают лабиринт, ведущий в никуда. Фасады домов облезлые, окна мутные или их нет вовсе потому что они давно разбиты, ана стенах – следы граффити, которые могли нарисовать только обиженные на жизнь подростки. Нет детских площадок, лавочек для отдыха, всё вокруг кажется заброшенным и запустевшим. Даже солнце, проникающее сюда, теряет свою яркость, становясь бледным и невеселым. Редкие звуки шагов тех нечастых прохожих, что словно крысы прячутся по углам, эхом отражаются от стен пустых зданий, усиливая чувство тревоги.

Этот район будто застыл вне времени, оставленный на произвол судьбы, погружённый в атмосферу уныния и безнадёжности. Так же как он запомнил Сурибачи, до того как они с Овнами хоть немного утвердились в том месте.

Приятного мало. И понятно только то, что тот человек, который выбрал такое место, чтобы уйти от преследования на самом деле находится на грани самого настоящего отчаяния.

– Ты уверен, что он действительно будет где-то здесь?

Даже будучи одетыми в свою обычную одежду, а не мафиозные черные костюмы они сильно выделялись на фоне окружающей их обстановки. И немудрено, за несколько лет в мафии Чуя привык к высокому качеству тканей, которые не раздражают, к натуральной коже и дорогим часам, поэтому даже походя на бунтующего подростка он все равно теперь был тем от кого для жителей трущоб пахло деньгами. Так что даже учитывая, что местных жителей было практически не видно – он знал, что множество жадных глаз следят за ними из тени.

Вредить никому из них не хотелось, как и находиться в этом месте.

Но Дазай был уверен, что цель их задания скрылась в здании перед ними, а он уже привык не разбираться в том как его напарник пришел к той или иной мысли. Просто проверял степень уверенности для проформы. Сам Чуя считал, что посылать их обоих на столь тривиальную задачу, как поимка предателя пусть тот и был эспером было несколько перебором, но боссу иногда нравилось делать показательные выступления.

Но надо отдать должное прятался он неплохо и привлечь Дазая к задаче его поимку вероятно не было излишним, ведь попутно пока они его искали нужно было еще и перекрыть те потоки информации и разобраться с теми проблемами, которые тот своим сливом успел наделать. Наверное, послать их двоих и не растрачивать большее количество штатных ресурсов было и правильно, особенно учитывая, что у них обоих давно не было особо сложных или важных задач.

И вот теперь, разобравшись со всем второстепенным они стояли у логова загнанного зверя.

Здание ничем особо не отличалось от всех остальных. Мутные, не пропускающие солнечный свет окна, которые в некоторых комнатах почему-то еще и заколочены, а на стене граффити с криво написанным «fuck you». В целом, с данным посылом он даже солидарен, но не суть. Их все равно интересовал не дом, а человек, который там по идее находился.

Эспер для них не представляет опасности, поэтому они не сговариваясь разделяются, чтобы осмотр дома занял меньше времени.

Внутреннее убранство его тоже ничем не удивило, Все та же грязь, паутины, заброшенность и затхлый запах плесени. В комнатах, в которые они заходили по пути не было ничего интересного, только обломки старой мебели и осколки стекла. Даже удивительно, что кто-то мог рассматривать подобное место даже как перевалочный пункт. Но уже в следующей комнате становится понятно – Дазай не ошибся.

В комнате от входа виднеются свежие следы обуви, оставленные на пыльном полу, и ведут они к старому матрасу, лежащему на полу. Матрас покрыт грязью и пылью, но на нем заметно, что еще недавно тут кто-то лежал. Рядом валяется пустая пластиковая бутылка и упаковка от еды быстрого приготовления. Возле окна собрано небольшой кострище из щепок и бумаги, вокруг него земля слегка потемнела от огня. Значит, пытался избавиться от документов, которые могли бы его скомпрометировать, да только было уже поздно. И видимо в итоге он сам тоже это понял. Так как из всех предметов обстановки в этой комнате в глаза бросался только поваленный навзничь стул. А над ним висящие уже давно окоченевшие ноги.

Чуя поднял глаза наверх к привязанной к потолочной балке веревке и глубоко вздохнул. Точно, отправлять их двоих был явный перебор.

– Дазай! Иди сюда, он тут.

Счастье — хрупкое, призрачное, реальное.
Счастье, о котором Рукия не смела даже мечтать.

Все эти 40 лет были изнурительно болезненными, переворачивающими ее жизнь с ног на голову, полными дезориентации и горечи. Каждый день, прожитый без него, вел к деморализации. Рукия очень хотела бы остановить процесс упадка: вернуть жизненные силы, зажечь огонь в глазах, но как бы она не пыталась мужаться — без него все было не так; до падающих из рук вещей, бардака в голове, сомнительных успехов в обучении и продвижении по службе. Все эти 40 лет складывалось впечатление, что она одета в невероятно узкое кимоно, сковывающее шаги. Она буксовала на месте, но избавиться от мрачных одеяний не могла. Шаг за шагом пыталась двигаться дальше, но оставалась на месте.

Проговорив обиды, она почувствовала облегчение: и моральное, и физическое. Словно плотно затянутую ткань ослабили, позволив ей вдохнуть полной грудью. Вдохнуть и, наконец, украдкой почувствовать себя живой, а не переломанной и сломленной.

Она смотрит на него из-под полуопущенных ресниц и тепло улыбается. В руках греет тяван с давно остывшим чаем; и просто радуется импульсивности и эмоциональности лейтенанта. Несмотря на шебутных Котетцу и Коцубаки, ей порой не хватало громогласного и порывистого Ренджи. Его никто не смог бы заменить — и никто не заменил. На первый взгляд Ренджи кажется, как говорят в Мире живых, крутым парнем, уверенным в себе и способным накостылять любому обидчику, слишком успешным для всех миров и их пересечений, но сейчас она видит — он слишком много храбрился и храбрится до сих пор. Она это даже не видит, а чувствует кожей — так, словно они стали единым целым, слишком сильно переплетясь душами.

«Знаешь, за эти сорок лет я столько всего хотела тебе рассказать — украдкой даже думала завести дневник и записывать туда мысли или события, которые… ты бы оценил. Которые меня зацепили за живое. А сейчас я смотрю тебя и все слова, все переживания кажутся ничтожными. Ренджи, я просто рада, что ты рядом. Снова. Как и раньше. И большего мне не нужно».

Где-то в глубине души Кучики бережно хранила хрупкую надежду, что они воссоединятся — может, все и не будет как прежде, но…

она просто не могла позволить себе думать, что работая в одной организации и имея хоть одну точку пересечения, — Бьякую — они всю жизнь будут порознь.

Поэтому, находясь в его объятиях, она словно пытается надышаться им — пропитаться целиком и полностью, чтобы потом вспоминать об этой судьбоносной ночи. Ночи, с которой их отношения продолжились — новым витком, новым дыханием. Морозным, обжигающим. Заставляющим оставить под толщей льда все, что заставляло нутро скручиваться штопором под натиском боли.

Их разговор настолько увлекательный, что за окном даже стихает ветер — прислушивается к громкому смеху и едва различимым словам, насыщается атмосферой рая в шалаше [кабинете, заваленном бумагами]; радуется их близости и душевному равновесию, на чаше весов которых — их детство и все невзгоды, прошедшие рука об руку.

— Да, сейчас, — кривя губы в привычной лукавой усмешке, тихо произносит Ру, все еще не желая выпускать Ренджи из объятий, — когда, если не сейчас?

Их авантюры никогда не отличались изощренностью или глубиной проработки плана. Они действовали нахрапом, — так, как и принято в Руконгае — поэтому и сейчас, толком не осознавая последствий, она поддается собственноручно выдуманному плану легко — без тени сомнения, в душе радуясь легкости Ренджи. Если рассуждать здраво и оценивать риски — им стоило бы остаться в казармах шестого отряда и не выходить до утра, [потому что караульные, патрулирующие Сейрейтей, могут быть достаточно суровы как с рядовым офицером, так и с лейтенантом]. Распорядок дня, как говорил Бьякуя, одинаков для всех — и любой нарушитель понесет заслуженное наказание.

Но ведь законы созданы для того, чтобы их нарушать, правда?

Ни одно наказание за нарушение комендантского часа не стоит и минуты, проведенной рядом с Абараем на очередной вылазке; [ради него она готова скатиться вниз по карьерной лестнице и лишиться высокого родового статуса]. Кучики ни секунды не сомневается в гениальности бредового плана — так, как не сомневается ребенок, на зло маме отмораживающий уши. Заливаясь тихим хохотом под порывистое «узнаю свою Ру», она соскальзывает с его коленей, тонкими пальцами сжимая грубую ткань униформы.

Он настолько близко, что у нее вновь перехватывает дыхание. Кучики медленно [натужно] выдыхает, потупив взгляд как школьница, которая впервые влюбилась; ей страшно признаваться себе в том, что она отвыкла от близости Ренджи [и любого другого мужчины] — будь то похлопывание по плечу или поддерживающие объятия. Сейчас она чувствует себя ссохшейся хрупкой веточкой сакуры, которая готова сломаться под грубыми руками от одного неловкого движения, но этот страх, уверена она, необоснован — Ренджи не причинит ей вреда.

Никогда не причинял.

В лунном свете Сейрейтей прекрасен — настолько, что у Рукии перехватывает дыхание, едва они оказываются за пределами казарм шестого отряда. Длинные извилистые проулки ничем не подсвечены, свет в других казармах давно уже погас. Всегда шумный город сейчас похож на спящего ребенка, затихшего после очередного сумасшедшего дня. Кучики скользит взглядом по переулкам-артериям, ведущим в разные части Сейретея, пока взглядом не упирается в поместье, возвыщающееся вдали.

Подсвеченная бездымными светильниками входная группа — единственное скудное освещение во всем городе.

Если они пойдут в ее дом как обычно, — напролом — могут возникнуть легкие трудности, связанные с нарядом, патрулирующим районы Сейрейтея; и, даже несмотря на то, что она направляется в собственные покои, отвественности не миновать: комендантский час распространяется на всех; даже на владельца лейтенантского шеврона.

Она колеблется, судорожно обдумывая его вопрос. Рукия привыкла пользоваться главным входом и, откровенно говоря, за все время проживания в особняке ей элементарно не_хватило_ума поискать лазейки — и речь даже не о черных входах.

«Но вариант точно должен быть, иначе как на территорию попадала Ячиру с женским клубом?»

Перемахнуть через забор, ограждающий дом клана от внешнего мира, конечно, будет самым простым вариантом… но они не ищут легких путей. Осматриваясь, она указывает пальцем на вход, где примерно в это время должна проходить смена караула.

— Давай через восточный вход. Пока они там будут лясы точить, мы прошмыгнем, — срывающимся шепотом произносит Рукия, указывая рукой в сторону нужных ворот.

Она оказалась права: смена дежурных происходит спустя несколько минут после того, как Абарай оказывается у нужных дверей. Неотрывно глядя на своих же слуг, Кучики первой проскальзывает на территорию поместья, махнув рукой Ренджи.

— Пошевеливайся, — одними губами произносит, переминаясь с ноги на ногу. Ей сложно поверить, что их план действительно удался и они не провалились: их не заметили [наверное], да и здесь, судя по всему, им уже ничего не угрожает.

От восточных ворот до пруда с карпами, которых выловила Ячиру, буквально подать рукой; и нужное расстояние они преодолевают за считанные секунды, переходя на мерцающий шаг. Вода, переливами отражающая свет луны и блеск звезд, спокойна — лишь изредка покрывается тонкой рябью от легких порывов ветра, плещась в берегах. Здесь, у водоема, совершенно иной воздух: свежий, одурманивающий; вызывающий глупую улыбку.

Игриво глядя на Ренджи, Рукия сбрасывает обувь, закатывает хакама и ширтаге, подходя ближе к краю воды.

— Шалость почти удалась? — тихо смеясь, произносит шинигами, пальцами ноги касаясь прохладной воды; оставляя конечное решение за ним — действительно ли они поплавают в свете луны или лишь посидят на берегу?

- Отголоски прошлого всегда правдивы, лишь интерпретации отличаются, - отвечает он как можно нейтральнее, - когда ты читаешь книгу, ты не можешь прожить событие, описанное в ней, лишь опыт автора. Тень же... призраки воспоминаний этого мира в ней, он не искажены чужим взглядом. Поэтому в них на самом деле можно жить.
Это то, что Солас делал не одно тысячелетие, когда его сон прерывался лишь несколько раз, позволяя бродить по миру как сомнамбул. Единственное различие с пробуждением - сейчас он может на что-то повлиять.
Его уши готовы дернуться, когда Коул озвучивает чью-то очередную мысль. Может, этот вывод родился сам собой - у кого-то из них или у всех сразу - и повис в воздухе, неосознанно, ожидая пока Коул оформит его в готовое предложение.
А, может, он отвечает ему. Только что в его случае хуже смерти - смотреть, как мир разрушает собственная недальновидность, подкормленная гордыней, потеряв возможность это остановить, или наконец проснуться и предстать перед выбором из мириад решений, ни одно из которых не сможет залечить эту непрекращающуюся кровоточить рану на его душе?
Солас кивает и следует за Эланной. В полумраке коридора со спины ее тень от ее волос ложится легкими волнами на спине, снова относя его в прошлое. Они с Митал были абсолютно разными, но в какие-то моменты становились невероятно похожи.
Ему даже не нужно осматривать помещение, чтобы знать, что за статуя там стоит, кому она посвящается и почему. Это можно было бы принять за алтарь или комнату поклонения - неопытный историк сделал бы такой выбор, даже не задавшись вопросом, почему символ другого божества находится в помещениях, которые принадлежали Митал.

- Я уверен, что когда он здесь, то слушает каждое наше слово и докладывает прямиком Эльгарнану. - Фелассан касается воды кончиком большого пальца ноги - зачем-то он всегда делает это правой, оставляя левую в сапоге, застегнутом на все ремешки.
- Он не настолько глуп, - Солас отвечает почти шепотом, но эхо купальни разносит его слова по всей комнате. - Да и путь бы ему сюда был тогда закрыт.
- Может, он слушает нас прямо сейчас, - его кончики рта вздрагивают - это улыбка или испуг?
- Это легко проверить. Эй, Диртамен, ты нас слышишь? - он едва удерживает смешок, глядя на то, как и без того большие глаза Фелассана округляются до размера магической сферы. - Нет, он просто пытается казаться послушным сыном.
- Вы же знаете, что я вас слышу? - Солас чувствует ее строгий взгляд у себя на затылке. Ее шаги бесшумны, но он все равно знает, что она приближается. Ее руки ложатся на его влажные плечи, лениво разминая. - Он просто медитирует.
Он одинок, - думает Солас. Несмотря на то, как сильно он презирает Диртамена, где-то в глубине его переполненной гневом души все еще тлеет сочувствие. Если бы его собственная душа раскололась на две половины, обреченные теперь существовать в двух разных телах, а затем одна из них просто исчезла, ему бы тоже было одиноко.
И если бы у него была мать, он бы пошел к ней за утешением.

- Это сова. - Сотни веков практики научили его удерживать невозмутимо серьезное выражение лица, но он не может удержаться и, пока Сэра не видит, подмигивает Эланне.

- Отголоски прошлого всегда правдивы, лишь интерпретации отличаются, - отвечает он как можно нейтральнее, - когда ты читаешь книгу, ты не можешь прожить событие, описанное в ней, лишь опыт автора. Тень же... призраки воспоминаний этого мира в ней, он не искажены чужим взглядом. Поэтому в них на самом деле можно жить.
Это то, что Солас делал не одно тысячелетие, когда его сон прерывался лишь несколько раз, позволяя бродить по миру как сомнамбул. Единственное различие с пробуждением - сейчас он может на что-то повлиять.
Его уши готовы дернуться, когда Коул озвучивает чью-то очередную мысль. Может, этот вывод родился сам собой - у кого-то из них или у всех сразу - и повис в воздухе, неосознанно, ожидая пока Коул оформит его в готовое предложение.
А, может, он отвечает ему. Только что в его случае хуже смерти - смотреть, как мир разрушает собственная недальновидность, подкормленная гордыней, потеряв возможность это остановить, или наконец проснуться и предстать перед выбором из мириад решений, ни одно из которых не сможет залечить эту непрекращающуюся кровоточить рану на его душе?
Солас кивает и следует за Эланной. В полумраке коридора со спины ее тень от ее волос ложится легкими волнами на спине, снова относя его в прошлое. Они с Митал были абсолютно разными, но в какие-то моменты становились невероятно похожи.
Ему даже не нужно осматривать помещение, чтобы знать, что за статуя там стоит, кому она посвящается и почему. Это можно было бы принять за алтарь или комнату поклонения - неопытный историк сделал бы такой выбор, даже не задавшись вопросом, почему символ другого божества находится в помещениях, которые принадлежали Митал.

- Я уверен, что когда он здесь, то слушает каждое наше слово и докладывает прямиком Эльгарнану. - Фелассан касается воды кончиком большого пальца ноги - зачем-то он всегда делает это правой, оставляя левую в сапоге, застегнутом на все ремешки.
- Он не настолько глуп, - Солас отвечает почти шепотом, но эхо купальни разносит его слова по всей комнате. - Да и путь бы ему сюда был тогда закрыт.
- Может, он слушает нас прямо сейчас, - его кончики рта вздрагивают - это улыбка или испуг?
- Это легко проверить. Эй, Диртамен, ты нас слышишь? - он едва удерживает смешок, глядя на то, как и без того большие глаза Фелассана округляются до размера магической сферы. - Нет, он просто пытается казаться послушным сыном.
- Вы же знаете, что я вас слышу? - Солас чувствует ее строгий взгляд у себя на затылке. Ее шаги бесшумны, но он все равно знает, что она приближается. Ее руки ложатся на его влажные плечи, лениво разминая. - Он просто медитирует.
Он одинок, - думает Солас. Несмотря на то, как сильно он презирает Диртамена, где-то в глубине его переполненной гневом души все еще тлеет сочувствие. Если бы его собственная душа раскололась на две половины, обреченные теперь существовать в двух разных телах, а затем одна из них просто исчезла, ему бы тоже было одиноко.
И если бы у него была мать, он бы пошел к ней за утешением.

- Это сова. - Сотни веков практики научили его удерживать невозмутимо серьезное выражение лица, но он не может удержаться и, пока Сэра не видит, подмигивает Эланне.

Песня — единственное, что может спасти этот серый город.

Чистая и живая, идущая из глубины. Она звучит каждый день.
На перекрестках Невского проспекта.
На Дворцовой площади.
На Марсовом поле.
На крохотной кухне на Ветеранов с жалобно скрипящими половицами и давно облупленной штукатуркой, открытым настежь окном.

Она поет о любви, добре, нежности. О том, что тронет струны души любого — спешащего на работу, к любимой девушке, домой к ребенку.

В каждой строчке, каждом аккорде — частичка ее самой, как свет в окне, который не гаснет даже в самую длинную северную ночь.

И лучший отклик — это не монета в кофре и не донат на экране, а взгляд человека, что, услышав её голос, притормозил, задержался и позволил себе остановиться. Почувствовал момент. Возможно, улыбнулся — ей и своим собственным воспоминаниям, которые неожиданно пробудила мелодия.

Сегодня — не исключение.
Она вновь выходит на Невский проспект — туда, где он пересекается с набережной канала Грибоедова, перекидывает через плечо ремень от гитары, проверяет, подключены ли провода к комбику и ударяет по струнам.

Под накрапывающим дождем и воющим ветром в толпе туристов, стремящихся укрыться под козырьками небольших ресторанов и известного на всю страну Дома Зингера. И лишь местные — закаленные в дождях и метелях — стоят скромным полукругом, слушая голос, способный перебить даже разбушевавшуюся воду в канале. 

— Не стойте, пожалуйста, на проезжей части, так любви можно не дождаться, — громко произносит она нараспев в микрофон, глядя, как зевак становится все больше, — и продолжает свою песню.

тот, кто погас, будет снова любить
за рассветом близится вечное лето
ночь до зари, ты в душе береги свою птицу
не дай ей разбиться

Создавая такие песни, ты не ждешь широкого признания, но надеешься, что в самый сложный момент ее услышит тот, кому предначертано — судьбой ли, волей случая. И каждый раз такой человек находится — или несколько. Те, кто подходят, берут за руку, всматриваются в глаза, словно надеются найти там отблески солнца.

Но Марина и подумать не могла, что ее песня привлечет не просто зевак.
В ее голос вплетается чужой — такой же пробуждающий и воодушевляющий.
Мужской, с легкой хрипотцой.
Несущий в себе свет и облегчение.

Она улыбается ему, но близко к себе не подпускает — будет еще время.
Заканчивает песню под овации, она склоняется в легком реверансе, отводя в сторону подол юбки, расшитой кружевом. Отбрасывает мокрые пряди с лица и не перестает улыбаться — лучезарно, тепло. Ей так бы хотелось обнять каждого, кто сейчас вместе с ней живет в этом моменте, но фокус внимания переводит на себя мужчина, исполнивший часть песни вместе с ней.

— Очень приятно, Ваня. Марина, — она поворачивается к нему, не переставая улыбаться и протягивает руку для знакомства.

— И вместе со мной для вас пел — Ваня Муйнен, — произносит она в микрофон, представляя второго солиста и отходит на несколько шагов в сторону, чтобы в заслуженной симпатии слушателей искупался и он.

— Ты красиво поешь. Почему я не видела тебя тут раньше? 

Она не спешит заводить новую трель, делая небольшую паузу — и люди не расходятся, ожидая продолжения. Которое, безусловно, будет.
С ним.

(У меня пока нет постов за Дорана, но как только появится, обновлю и вставлю сюда, а пока пусть будет этот)

Гладиаторские бои на Гьеди Прайм — часть традиции, их культуры и развлечение для гостей. Все показательное, исход фактически предопределен заранее. Даже несмотря на это, Фейд-Раута не позволяет себе сражаться спустя рукава. Он прекрасно понимает, чем все кончится. Разве есть шанс у раба, одурманенного эллакой, победить племянника барона — тренированного, в своем ясном уме, да еще и со всех сторон окруженного не только ценными уроками, но и самым лучшим?

Фейд-Раута уже не строит иллюзий. Старый кретин хоть и тратит на его содержание баснословную сумму солари, нанимает ему лучших учителей и тщательно следит, чтобы во время такого представления Фейд-Рауте не угрожала серьезная опасность, но придется ждать долго, чтобы занять его место.
Ничего, главное, чему научился на-барон — это терпение. Возможность не торопиться, наблюдать, делать выводы и собирать в своей голове ценную информацию. Дядя гордится им, будто бы ценным трофеем.
Никакого «смотрите, какой у меня замечательный, умный, красивый и талантливый племянник!».
Не это, не такими словами.
Все иначе.
«Смотрите, сколько усилий я приложил, чтобы вырастить своего драгоценного Фейда-Рауту!».

Перед никчемными дальними родственниками он хвастается вовсе не им, он хвастается собой, используя его. Фейд-Раута злится, хочет наказать его за такое самолюбование, но пока у него нет возможности. Дядя хитер, несмотря на то, с удовольствием на праздниках хлещет вино и жрет деликатесы как не в себя. Дядя наблюдателен и знает все, что происходит в его резиденции, несмотря на то, что вечерами запирается в своей комнате, чтобы очередной красивый мальчик, купленный на невольничьем рынке, его ублажал.
Фейд-Раута готов поклясться, что даже несмотря на плотно закрытую дверь, не пропускающей звуки, сквозь щели сквозит дым от благовоний с мерзким приторным запахом, расползаясь по всей резиденции не хуже самого отвратительного яда.

Фейд-Раута набрался терпения и подыгрывает дяде. Вежливо улыбается и любезен, представляя, с каким удовольствием отравленным кинжалом вырезает из его жирной туши все гравипоплавки — один за другим, а потом смотрит, как эта туша падает с грохотом на пол и барон корчится от яда, что успевает впитаться в его кожу.
Какая жалость, что это всего лишь мечты!
«Пока что», — напоминает себе младший Харконнен, уверенным шагом выходя на арену.

Раб уже его ждет, и на-барон касается колеса регулятора мощности щита. Он включен и гудит, напоминая Фейд-Рауте, что он относительно в безопасности. У раба только его половина. Кожа блестит оранжевым цветом в лучах их тусклого солнца. Дополнительный свет дают прожекторы вдоль арены.
Этим охочим до зрелищ гостям должно быть все идеально видно, так?

Фейд-Раута бросает беглый взгляд в главную ложу. Дядя уже восседает на своем месте. Между его губ, что расползлись в довольной и благосклонной улыбке, зажат тонкий мундштук курительной трубки.
Питер стоит за его правым плечом, щурит свои непроницаемо-синие глаза и поджимает красные губы. Звук гонга возвещает о начале боя.

Противник, одурманенный наркотиками, кидается на него моментально, но Фейд-Раута ловко ускользает от первой атаки. Хорошо сложенный мужчина, давно уже немолод. О нем говорили, что победил многих, в том числе и сегодня. Часто на арену выпускают рабов драться между собой. Даже без наркотиков. Каждый из них сражается за свою жизнь. Исключений нет — или ты покинешь арену сам в качестве победителя, или тебя вынесут вперед ногами.

Фейд-Раута слышит неистовый рев толпы и снова думает — этим все равно, кого унесут. Если бы погиб он, они были бы рады ничуть не меньше. Каждый хочет подняться по иерархической лестнице, вдруг бы барон назначил другого наследника? Его полубрат, отец Фейд-Рауты и Глоссу, уже давно мертв, других братьев не имеется. Глоссу не годится на роль наследника, барон Владимир Харконнен выбрал младшего.

Бой не слишком продолжительный, но достаточно зрелищный. Подойти к рабу не так легко, не говоря уж о том, чтобы проникнуть под щит кинжалом.
Фейд-Раута чудом уходит от двух атак — одна громко разбивается о щит, а вторая… Он ощущает легкий укол в районе плеча. Интересный финт. Быстрый удар, чтобы отвлечь, и в то же время медленный, чтобы задеть.
Сколько же дали ему эллаки? Меньше, чем обычно? Или этот мужчина уже привык к той дозе и никто не додумался ее увеличить?
Фейд-Рауту охватывает азарт. Бой обещает быть не таким скучным, как обычно.

Еще несколько движений, заставить его открыться незащищенной стороной. Рука с длинным кинжалом лежит вперед, почти касается оранжевой кожи, но раб уворачивается… Не подозревается, что левая рука на-барона уже проникла под щит. Фейд-Раута оставляет на нем легкую царапину, а затем прыжками отходит назад, не опуская оружия.

Десять. Мужчина снова несется на него, Фейд-Раута резво прыгает в сторону.
Девять. Он разворачивается, уже не так быстр, яд начинает действовать.
Восемь. Еще один шаг назад, и уголок губ поднимается в довольной улыбке.
Семь. Еще один рывок, но Фейд-Раута на этот раз блокирует удар кинжалом в правой руке, краем глаза следя за чужой левой.
Шесть. Снова резкий прыжок назад.
Пять. Дыхание предательски сбивается.
Четыре. Эта секунда, чтобы тыльной стороной ладони утереть пот со лба, он оседает на кожаной черной перчатке.
Три. Бежать у раба уже не выходит, он делает несколько шагов к нему.
Две. Остается только молча наблюдать.
Один. Раб падает с грохотом прямо на пол арены, взметнув вокруг себя желтоватый песок.

Фейд-Раута смотрит, как он корчится в агонии. Глаза закатываются, на губах выступает пена. Трибуны скандируют одно-единственное слово — «Добей! Добей! Добей!».

Он оглядывает их. Множество лиц, что с такого расстояния кажутся одинаковыми. Идентичные рты, изуродованные контуром криков, идентичные пьяные глаза, идентичные красные от возбуждения морды… Люди в большинстве своем теряют индивидуальность, стоит им сбиться в подобное глупое стадо с примитивными инстинктами и желаниями.

На-барон поворачивается к воротам и видит ту девушку, что помогала ему с кинжалами до выхода на арену. Видит ее взгляд, выражение лица, но та смотрит не на него, а на поверженного раба. Яд все сильнее расползается по его организму, кожа из оранжевой становится синей. Фейд-Раута мог бы дальше наблюдать, прежде чем дать толпе то, о чем они так просят с трибун. Оценить все побочные эффекты яда, запомнить, громко комментировать — самая интересная часть боя, в отличие от него самого, непредсказуемая. Эта смесь — новая, Фейд-Раута не знает еще всех эффектов, но…
Что-то в ее выражении лица заставляет его передумать. Девчонка кажется куда сложнее, интереснее и загадочнее, чем ему казалось. Она сообразительная и, возможно, хитра. Она может ему пригодиться.

Дальше он не колеблется, уверенным шагом подходит к гладиатору, садится на корточки и длинный кинжал с силой вонзает в грудь, прямо в сердце. Раб перестает дергаться и затихает, теперь уже навсегда.
Фейд-Раута снова встает, поднимает руки с кинжалами вверх, обозначая свою победу. Теперь, когда с церемониями покончено, он резко разворачивается и идет к дверям, где застыла фигурка Нерии Корр.
— Понравилось представление? — без каких-либо эмоций в голосе, внимательно на нее смотрит. «Да, я велел тебе никуда не уходить, но не запрещал выглядывать и смотреть», — говорит взгляд на-барона. Приказам девчонка следовать умеет, но и думать — тоже. Ценный ресурс, который стоит привлечь на свою сторону.
— Идем внутрь, продолжим наш разговор, — но сначала пусть осмотрят его царапину. На всякий случай. Она побаливает, пусть и не критично.

Июль. Середина лета. На улицах летающего наукограда, где находился научный комплекс «Челомей», расположенный на летающей платформе «Икар», царила духота. Виктор не любил жару, во всяком случае — не в городе, а в деревне, где он мог бы сходить на речку, умыться прохладной водой из колодца или просто присесть в тени дерева, пока по бумаге бы порхал карандаш, создавая эскиз очередного будущего робота, который потом перенесется в его лабораторию и команда приступит к воплощению мысли в жизнь. В деревне жара хотя бы настоящая, а не то, что здесь — парник, искусственный, идущий от асфальта и каменного мешка, называемого наукоградом. Но увы, сейчас отдых был также недосягаем, как и будущая свободная жизнь. Судя по тому, что Сеченов планировал и спустил приказ о разработке нейросети «Коллектив 2.0», их ждало будущее в цифровом рабстве, под эгидой просвещения, что несла бы эта разработка в массы.

Почти сразу Виктора насторожили некоторые тезисы, и ключевые функции, которыми должно было обладать это новое «детище» Сеченова — команде предлагалось разработать объединение людей и роботов в общее сознание, кроме того, для разграничивания прав в новой сети предполагалось также создать некие коннекторы, которые бы делали обладателя невидимым для остальных. Чисто технически, разумеется. И если ранее, молодой специалист, получивший такую высокую должность о которой мечтал каждый в Советском Союзе, боготворил Сеченова, подобно тому, как его коллега в смежном отделе, Лариса Филатова, почти боготворила профессора Харитона Захарова, входившего в золотую Сеченовскую когорту, то первым звоночком для него стало то, что в гражданских роботов, которых он же и разработал, требовали тайно от общественности встраивать боевой режим. Роботы должны были уметь вести рукопашный бой, а уж о том, что машина будет обладать силой в разы превышающую человеческую, знал каждый инженер, вынужденный подчиниться странной прихоти руководства.

Мало-по-малу, вокруг талантливого молодого инженера собралась небольшая группа людей, которые считали, что Сеченов ведет страну к неминуемому всеобщему рабству. Конечно, поначалу все опасения среди сплотившейся команды выдавались крайне завуалировано, ведь случись чего — и каждого из них объявят предателем Родины, и приставят к стенке, чтобы пустить пулю в затылок. Или, чего хуже — отправят на опыты, тестировать Лимбо на себе. Ведь только через Лимбо, по осторожным слухам от Ларисы, нервно теребившей краешек халата во время визита в их инженерку, пока можно было заставить людей делать то, что хотят высшие руководства. Петров лишь кусал губу и усиленно думал, как они могут остановить Сеченова, ведь прийти на ковер к начальству и сказать о том, что он ошибается — на смех поднимут! И, именно в таких долгих и тихих перешептываниях за созданием очередного робота с боевым режимом встроенным в алгоритмы по-умолчанию, родилась безумная идея.

12 июля была назначена выставка достижений Советского Союза в области робототехники, на которую обязали привезти как более распространенных ВОВ-А6 и РАФ-9 (ласково называемых в народе Рафиками),а также более узкоспециализированные модели — БР-1(более известную как БУРАВ) и НА-Т256 (Наташу). Конечно, туда хотели добавить еще и ЕЖХ-7, но в последний момент выяснилось, что она не поместится в помещение, предполагаемое для выставки. Пожалуй, если предполагаемых организаторов это и расстроило, то Виктору позволило выдохнуть с облегчением — в его безумной затее этот горнопроходческий робот мог стать непредсказуемой переменной.

Жара плавила асфальт, и даже то, что Икар безмятежно парил под солнцем, не спасало от маленьких капелек пота, что собрались под воротником накрахмаленной рубашки. Виктор обреченно выдохнул — хотелось сейчас бросить все и уехать в деревню. Ну, или хотя бы трусливо сбежать, прихватив Нечаева в охапку, скрыться от законов, запрещающих открыто целовать эти невероятные губы и ворчать на щетину, что приятно кололась. Но умом он прекрасно понимал, что даже если они сбегут (а червячок сомнения в голове противно так ехидным голоском заявлял, что капитан Нечаев скорее сдаст его, узнав о планах, чем согласится бежать), они не смогут быть в безопасности вечно — Сеченов все равно запустит Коллектив 2.0 и у него будут глаза и уши повсюду, а потому вернуть беглецов не составит никакого труда. Поэтому, подавив очередной тяжелый вздох и выискивая Сергея в толпе глазами, Виктор нервно облизал губы — сегодня они с командой переступали очень тонкую грань и все могло пойти не так. Конечно, каждый из команды знал свою роль в уготованном мероприятии, и точное время, когда нужно будет осуществить их план, только нервов Виктора это не отменяло.

Сквозь шум от галдящих пионеров, которых журила усталая девушка, очевидно, также непереносящая жару, над ухом послышался знакомый голос и нежная ладонь Ларисы тронула плечо:

— Игорь готов, все пройдет хорошо, не волнуйся.
— Знаю. Но волнуюсь, — честно отозвался молодой человек, играя на публику, и чуть повышая голос, чтобы не дай бог, их не заподозрили суровые бугаи, призванные охранять выставку, добавил — Привет, милая. Жарко сегодня, а? Паримся тут как в парнике, а все во имя науки.

Повернувшись и легко поцеловав запястье Филатовой, он лишь легонько, едва заметно кивнул, уже вперив взгляд за тех, кто появился в дверях и чувствуя как в животе все сплетается в тугой горячий комок ревности. Нечаев шел с Блесной (называть эту девушку по имени Виктор не хотел упрямо, будучи уверенным в том, что она хочет увести ЕГО Сергея), обнимая легко девушку за талию, и они о чем-то весело шептались между собой и с Алисой, лаборанткой из его отдела, посвященной в план. Среди всей этой безликой серой массы только Сергей выглядел единственным цветным пятном и по-настоящему живым, был его якорем, и чем ближе он был к Виктору — тем прочнее он чувствовал те нити, что удерживают его в реальности, на этой земле. Но вот, Блесна сжала руку мужчины, а внутри у Витора все словно стянули в один тугой узел, лишающий дыхания, отзывающийся набатом в голове. Ее пальцы были чужими — они касались того, что ей не принадлежит, они были подобны грязи, что пачкала собой идеально белую рубашку. Хотелось приказать Наташе  отбросить эту наглую пиявку от Нечаева, только одно слово и робот исполнит все, что Виктор пожелает, все, на что у него самого бы никогда не хватило духу. Алиса сидела на протянутой руке НА-Т256, так легко качая ногами, словно забыв о том, как легко этот робот может одним ударом переломить ее хребет. Петров сморгнул вставшую перед глазами непрошенную кровавую сцену и выдавил вежливую улыбку.

— Капитан Нечаев, рад Вас видеть. И вас, товарищ Муравьева. — на имени Екатерины его голос едва заметно обдал девушку холодком, впрочем та ничего не заметила, восторженно осматривая грузную НАТАШУ. Вздохнув тяжело, ощущая себя как в цирке, но перед этим успев обжечь Плутония горячим взглядом, в котором ревность просто клокотала, Виктор поднял датапад к груди и чуть махнул рукой, отдавая роботу приказ:

— Наташа, вторую руку, пожалуйста.

Что ж, если Блесна так хочет покататься на роботе, пожалуй, он это ей осуществит, если только она отлипнет от Сергея. Он мог приказать Наташе стряхнуть эту самозванку как пушинку, и притворно вздохнуть, ссылаясь на неосторожность девушки... Ха. Неосторожность. Чтобы член элитного отряда «Аргентум» — и был таким? Тут скорее, поверишь в Рафика-балерину. А все ведь почему? Да потому, что она лезет туда, где ее быть не должно. Рядом с ним ЕГО место, а она думает, что сможет его своровать? Не выйдет. Он не отдаст капитана этой дряни.

Книга в его руках — всего лишь бульварное развлекательное чтиво. Благо, не для юных английских дев, прикрывающих ключицы застегнутым наглухо воротом, собирающих волосы в пучок и скромно опускающих взгляды при виде мужчины. Так принято женщинам вести себя в этой стране пуританства. Прятать свою красоту за слоями одежды, а не подчеркивать ее дорогим шелком сари.
Женщины из рода Басу порой не знают слова «скромность». Видия предпочитает более скромный фасон (как и мама когда-то), но не гнушается распустить или красиво уложить волосы, расправить плечи и дерзко смотреть прямо в глаза любому мужчине.

Радхика пошла в нее — наряды старшей племянницы тоже не отличаются излишней открытостью, а в последнее время та и вовсе прячет подозрительной еще до свадьбы растущий живот. Не потому что ей стыдно за эту беременность, все дело в отце еще нерожденной девочки… Девочки ли? Насколько будет милостива Богиня после случившегося запрещенного союза? Насколько довольна Махакали столь стремительному началу Кали-юги — союз Басу и Дубей как будто бы первый толчок.

Союз, которому нельзя было случиться еще минимум лет пятьдесят, но глупые влюбленные идиоты решили, что им закон не писан.
Точнее, идиот там только один. Вскружил девчонке голову, заставив забыть о своем долге. А сам под ручку с сестренкой Камала ходит. Маленькая, наивная Амрита сменила золотые сари на красные и светится от счастья — будущая госпожа Дубей, как-никак. Смотрит на Раджа влюбленными глазами, полностью игнорирует то, что в глазах ее жениха нет ответных чувств.

Доран старается поменьше сталкиваться с Раджем Дубеем лицом к лицу — при виде его беспристрастной смазливой мордашки так и чешутся кулаки.
Жаль, жаль! Ему самому, как члену первой в Дюжине семьи и с подобной репутацией, многое простительно. Однако, едва ли в этом списке закроют глаза на разбитый нос махараджа. Не говоря уж о том, как бросит это тень на его девочек и — особенно — на племянницу.
Один плюс в этой нелепой поездке — есть время успокоиться и взять себя в руки, пока чей-то блудливый член не оказался отдельно от тела.

Если со старшими наследницами все ясно, как и с их статусом, то Сарасвати пользуется всеми преимуществами своего положения. Оголяет плечи, живот, питает слабость к полупрозрачным лиловым тканям. Подчеркивает свою распустившуюся красоту всеми способами. На такой, как его младшая племянница, отдыхает глаз. Доран гордится ее красотой, своеволием и решительным характером. Асур с ней, со служанкой. У Сарасвати наверняка была причина ее убить — хотя бы напоминание о том, как Дивия искала служанку в мужском крыле его дома, потому что она подслушала разговор.
После новостей от Видии стало ясно, какой именно.

Английские женщины совсем не такие. Скромные, забитые, тихие. Только вот знает Доран, что все это — сраная ширма. Такие леди покупают те самые вульгарные романы, прячут их под подушкой, а по ночам их тонкие девичьи пальцы прячутся в нижнем белье, заставляя своих владелиц кусать губы, чтобы сдержать стоны. Они хотят мужчин ничуть не меньше, чем шлюхи из Сохо.

Эта повесть в его руках — такая же низкопробная литература, как и все те романы. Развлекательное чтиво без претензий на глубокую мысль. Почитать детектив, впрочем, достаточно приятно. Доран не без удовольствия погрузился и в сюжет, и в отношения между двумя главными героями. Детектив и врач, которые вынуждены делить одну квартиру на троих. Сдержанные английские джентльмены, ха! Было бы куда интереснее, если бы один из них был ворчливым и недовольным жизнью слишком активно, а второй не знал бы слова «такт». Были бы куда более живые и интересные герои, которым приходится уживаться друг с другом. Потом бы поняли, что нет ничего эффективнее их работы.
Но англичане всегда казались Дорану скучными, поэтому чего тут еще ожидать?

В момент, когда Басу дочитывает последний абзац, дверь библиотеки открывается — он здесь уже не один. Доран не утруждает себя даже повернуть голову, пока взгляд не цепляется за последние слова на странице. Одновременно с этим — ровный, лишенный эмоций голос. Чистый английский, не слишком хорошо знакомый тембр.
Надо же.

Еще пара секунд — дочитать, а затем он все же удостаивает своим вниманием хозяина особняка. Поднимает голову, встречается с ним взглядом. Нахально усмехается, прежде чем заговорить.
— А вы уже забыли, лорд де Клер? То, что вы нам сказали, едва экипаж привез всю делегацию во главе с вами в эту глушь? Обнажили свое гостеприимство, велели чувствовать себя как дома. Я всего лишь веду себя в тех границах, которые вы обозначали, — Палач не сводит взгляд с его застывшего в спокойной маске лица, в противовес глядит дерзко и с вызовом. Уголок рта изгибается в вальяжной ухмылке.
Доран даже не думает менять позы. Однако, бережно закрывает книгу и осторожно кладет ее на стол — подальше от края и подноса. Чтобы не уронить случайно и, тем более, не испачкать. Книга же не виновата, что у нее настолько пресный и противный хозяин.

Огонь от камина все еще приятно греет ступни, а спине комфортно на двух подушках. Доран замечает взгляд генерал-губернатора в сторону подлокотников, стоит слегка все же пошевелиться. Уже не лежать, а принять положение, похожее на сидячее. Ничего удивительного, мебель скрипит, не привыкшая к такому обращению. Дерево плотное, едва ли Басу настолько силен, чтобы вслед за скрипом послышался деревянный и жалобный треск.
— Не переживайте вы так за свою драгоценную скамью. Я ломаю мебель только в двух ситуациях, а нынешняя от них очень далека, — Басу слегка закатывает глаза, а потом снова задерживает взгляд на лорде. — Я не голоден.

Даже не лжет. Почти. Есть ему правда не хочется, а про ужин он забыл, увлекшись чтением. К счастью, досуг оказался действенным — с книгой в руках Доран забыл про ветер во всех щелях. Про то, где он сейчас находится и по какой причине. Про то, как дискомфортно в непривычной и противной ему стране.
Не вспоминает об этом и сейчас, сосредоточив на хозяине особняка все свое внимание.

У них не было возможности пообщаться лично. Вот так, с глазу на глаз и без лишних свидетелей. Доран не сомневается, что де Клер вел переговоры с его сестрой, с этим незрелым придурком — Раджем. С драгоценной госпожой, разумеется. С Камалом. Едва ли доводилось продолжительно беседовать ему с Сарасвати, да и двум брахманам точно сказать ему нечего.
Однако, Доран не так давно приехал из Клифаграми, чтобы увидеть лично нового прихвостня королевы-старухи, которая родила детей, очевидно, от их религиозного Святого Духа.
Они с де Клером в лучшем случае перебросились, дай Богиня, пятью ничего не значащими фразами. В своих письмах Видия и Камал ему рассказывали про генерал-губернатора, но едва ли это заменит самое настоящее живое общение с одной из главных новостей за последние пять лет, верно?

Теперь он заинтригован.
Лорд де Клер представляет собой портрет типичного англичанина. Закрытый за семью печатями, кучей слоев унылой одежды и пресной мордой. Сдержанный, до омерзения спокойный в любой ситуации. Выбрал себе одну из самых завидных невест в Бенгалии, а когда та умерла у него на руках — ни слезинки не проронил. Ничего в нем не дрогнуло…

Однако же, Доран Басу не привык недооценивать своих врагов. Что-то да скрыто за этим всем. Его охватывает азарт — какие же грязные тайны и темные уголки души прячет лорд Кристиан де Клер? Что способно выбить его из равновесия, выпустить все это дерьмо наружу?
Пожалуй, на время пребывания в Англии у Басу нашлось еще одно развлечение. Куда интереснее, чем вся эта библиотека вместе взятая.

Цепкий, проникающий в душу взгляд скользит по де Клеру снизу вверх. Вопреки обыкновению, лорд выглядит достаточно домашним. Обычные черные брюки, свободная белая рубашка… Доран смотрит, как тот роется среди полок, и взгляд останавливается на ключицах, выглядывающих из-за ворота на завязках. Идеальная линия среди белоснежной кожи, а тонкая ткань.
Басу усмехается. Кажется, впервые в жизни не угадал. Он был уверен, что лорд де Клер — тощий, жилистый под слоями своей строгой одежды. Однако же, свободные волны ткани ложатся на его торс, скользят по нему и местами натягиваются при каждом движении. Недвусмысленно очерчивая мускулатуру под собой.
Ухмылка Дорана становится шире. Оказывается, этот ледяной сухарь неплохо сложен для мужчины своего происхождения.

— Раз уж мы оба здесь, я задам вам вопрос, — Палач первым нарушает повисшее в этой комнате напряженное молчание. Словно воздух, замирающий перед грозой и наполняющийся электричеством. — Почему вы настояли на том, чтобы я поехал с вами? Вы ведь утверждали, что госпоже Шарма здесь ничего не угрожает. Считаете, что Архат недостаточно хороший воин? Значит, вы мало изучали информацию о семьях Дюжины.
Вызов в голосе Доран даже не пытается потрудиться скрыть. Напротив, подчеркивает и выделяет. Бросает упрек ему в спину — как мало вы знаете о «своей» колонии, господин генерал-губернатор. Вопиющая ошибка.
Давай, де Клер. Удиви. Способен ведь, правда?

Болело все тело, сознание приходило волнами, свет раздражал, а еще вокруг были звуки, разные, что раздражало тоже. Сила волнами омывала его тело, поддерживая жизнь все то время, пока он пребывал в бакта-камере и космосе, в почти разрушенном спасательном модуле. Рен нехотя открывает глаза на звук голоса Хакса и смеривает генерала равнодушным взглядом. С одной стороны, ему бы не хотелось представать перед этим человеком в таком виде, беспомощным, без привычной брони и маски с модулятором голоса, но в данный момент у него не было выбора. Раздражение, злость, презрение — все это волнами исходило от Хакса, и Кайло задумчиво склоняет голову, прислушиваясь к данному коктейлю эмоций. Весьма необычно... Неужели весь этот спектр вызывался в мужчине только потому, что Рен имеет привычку крушить Финализатор? Уголок губ ситха насмешливо приподнимается вверх, его явно забавляет то, что Армитаж снова выставляет виноватым его, тут даже не надо обладать чувствительностью к силе, чтобы просто прочитать оппонента как открытую книгу.

— С огромным удовольствием предоставлю отчет мастеру, генерал. Приятно знать, что вы пришли справиться о моем здоровье.

Будь на месте его вечного противника кто-то другой, возможно бы и принял интонацию Рена за чистую монету, однако, Кайло не сомневался в том, что посыл и легкая издевка будут верно расценены и с удовольствием подпитается той тьмой и негативом, что Хакс излучал в астрономических масштабах.

***

— Повелитель, вы хотели видеть меня. Докладываю о происшествии на орбите Ди'Куара — «Непреклонный» не производил никаких маневров в сторону Сопротивления, они напали на нас совершенно внезапно, более того, пожертвовали одним никчемным человеком, чтобы подорвать корпус корабля. Впрочем, я уверен,  имело место диверсия и внутри, и, к чести генерала Хакса, я надеюсь, что пока я был недееспособен, он поймал эту мерзкую крысу, иначе... — желваки под маской ситха заходили ходуном, а гнев грозил выжечь нутро не хуже лавы Мустафара.

Сноук, не изменивший своей привычке появляться в виде огромной голограммы, слегка склонился к ученику, вслушиваясь в силу, и считывая все его эмоции и физическое состояние. Уродливое лицо недовольно скривилось: Кайло Рен был не в лучшей форме, чтобы продолжать свое обучение.

— Ученик, это происшествие серьезно подорвало твое здоровье, и пока что ты не способен завершить свое обучение. Я принял решение, ты будешь восстанавливаться на Арканисе. Под контролем генерала Хакса. Мой приказ не терпит оспаривания.

Ситх вскидывает лицо, скрытое маской на голограмму, чувствуя, как помимо привычной удушающей слабости, в нем загорается недовольство — он вполне мог восстанавливаться и на Финализаторе, к чему все эти ухищрения? Наказание? Чертова старая крыса! Он знал о том, что Сноук в курсе о страстном желании Рена убить его, удушить, скинуть с трона и самому занять место первого лидера, но... Все еще не готов. Пока нет. Но однажды, однажды он сделает это, и тогда ни одна шавка — будь то Сопротивление, будь о Хакс или прочие генералы — не посмеет вякнуть без его разрешения. А пока...

— Слушаюсь, Верховный Лидер. — равнодушно цедит Рен, ощущая спиной недовольство генерала, который также присутствовал при отчете. Немного неловко поднимаясь на ноги, мужчина стискивает кулаки и гордо распрямляет спину, блокируя боль, и зная, что это временная мера. Лишь в собственной каюте он мог немного расслабиться и вытянуться на койке, отпуская силу, в медитациях погружаясь во тьму, что урчала, подобно сытой кошке, принимая ситха в свои объятия, восстанавливая его резервы, которые были исчерпаны для поддержания жизни в носителе.

С одной стороны хотелось позлорадствовать, ведь теперь Хаксу не отвертеться от его компании, а с другой — равнодушно повести плечом. Этот человек его почти ненавидел, в то время как Кайло было все равно — и чужая злость его только подпитывала, ведь темная сторона очень благодушна к любым эмоциям. Иногда даже жаль, что генерал невосприимчив к Силе, ведь из него мог выйти неплохой ситх. А с другой — Рен не потерпел бы конкуренции. Ситхи всегда были одиночками, хотя, иной раз, его посещала мысль о том — были бы они сильнее, если бы объединились? Хотя, глядя на пример джедаев, которых сгубила их общность, убеждения ситхов становились логичными — будь один, будь сам за себя, и тогда тебя никто не тронет. И ты можешь дать отпор любому. К тому же... Зависть, ревность, и прочие негативные эмоции погубили бы ситхов, вздумай они собраться вместе, так что, пожалуй, даже хорошо. что он был один и был самым лучшим учеником. Хаксу лучше оставаться просто человеком.

Он молча подходит к генералу, останавливаясь буквально в нескольких шагах, ожидая дальнейших действий и указаний, в конце-концов, Арканис это его родной мир, а не Рена.

С самого утра дом пропах сандалом и дхупом — так начиналась подготовка к Дурга-пудже. Празднику, который должен был принести ощущение защищенности и покоя, напомнить, что Мать рядом и что под ее взглядом ничто дурное не случится.

Но Девия проснулась с четким, тревожным знанием: сегодня что-то пойдет не так. Предчувствие — липкое и настойчивое — преследовало ее весь день, будто тень, легшая на порог еще до рассвета. Оно не уходило ни после омовения, ни тогда, когда порог ее дома пересек Доран Басу, чтобы переговорить с господином Рай.

«Казалось бы, поместье Шарма сейчас — самое защищенное место», — иронично думала она, провожая взглядом господина Басу, — «но даже присутствие двух искусных воинов не сможет уберечь меня».

В голове моментально вспыхнули предостережения от Рэйтана и Рама. Махадева Рита-Шива и брахман были твердо  уверены в том, что Деви простится с жизнью, и, безусловно, ей стоило бы принять свою судьбу достойно. Вопреки собственным переживаниям, драгоценная госпожа не роптала на Темную мать за ее решение забрать свое дитя и вернуть в сансару. Но и смирения ей не хватало.

Девия хотела жить.
И готова хвататься за любую возможность выжить.

Одна из таких возможностей словно по великой удаче оказалась в ее руках — благодаря милости Дорана Басу, который решил передать дому Шарма вещь, которая стала для Деви чуть ли не реликвией — кханду ее брата Кайраса.

Сначала драгоценная госпожа не поверила своим глазам, сжимая в тонких пальцах увесистый меч брата. Когда началась бойня в Горной резиденции, она попрощалась не только с братом, но и с его вещами — с теми немногими напоминаниями о нем, что хранили тепло, с которым Кайрас относился к ней.

А теперь с легкой руки Дорана Басу…

…у нее оказалось напоминание о силе и смелости Кая, о его отваге и готовности умереть не только за сестру, но и за любого представителя дюжины.

К горлу подступил ком. Девия попыталась его сглотнуть, но от этих попыток становилось только хуже. Воздуха не хватало; она жадно ловила его ртом и невольно ослабила хватку — настолько, что кханда едва не выскользнула из рук. Подсуетившись, одной рукой она перехватила оружие снизу и прижала к груди, как самое дорогое в мире сокровище.

Если бы у Шарма спросили, что она готова отдать за любую вещь Кайраса, она бы без оглядки перечислила все шахты и рудники, которыми владела их семья, особняк, прислугу.
Все, что у нее было.
Лишь бы сохранить частичку его.

«Ты всегда был строг, но справедлив. Пытался дать мне самое лучшее, даже отправил учиться вдали от дома — хоть и переживал. Жаль, что я поздно это оценила».

Не было и дня, чтобы Девия перед сном не вспоминала разговоры с Кайрасом — и теплые, почти домашние, и строгие, полные наставлений. Он очень хотел, чтобы его сестра удачно вышла замуж. Он хотел процветания дюжины и всей Бенгалии. Но Темная Мать решила, что ему пора вернуться в Сансару.

— Благодарю вас, господин Басу, — едва слышно произнесла Девия, аккуратно огладив пальцами навершие.
Она не знала, как распорядиться этим даром: приказать прислуге привести кханду в надлежащий вид и хранить дома, подобно трофею, или — быть может — попытаться стать воительницей, подобно Махакали, и освоить искусство боя.
Мысли путались. Глава дома стояла на перепутье, не понимая, какой путь выбрать.

«В последнее время я все явственнее ощущала опасность. Может быть, стоит обратиться к господину Басу за помощью?»

Так Девия могла бы сохранить кханду не как реликвию, а как инструмент — тот, что позволил бы обеспечить собственную безопасность.

«В конце концов, Архат не всегда будет рядом», — эта мысль прозвучала в голове набатом. Подручный всеми силами оберегал покой своей госпожи, но Девия ясно понимала: она не сможет бесконечно полагаться на его защиту. А ее собственные навыки, увы, оставляли желать лучшего.

— Господин Басу, — медленно начала она, облизывая губы, — вы ведь не просто так решили отдать мне оружие брата, верно? — слова прозвучали негромко и спокойно.

Девия подняла взгляд на Дорана не сразу — сперва провела большим пальцем по холодной кромке, словно убеждаясь, что клинок реален и не растворится, как воспоминание, стоит лишь моргнуть. Лишь затем она посмотрела на мужчину: прямо, внимательно, без привычной мягкости.

— Я все думаю, как с ним быть, — призналась она. — Приказать привести в порядок. Повесить в зале. Смотреть издалека и помнить.

Короткая пауза. Дхак во дворе звучал громче, увереннее.

— Или… — Девия замолчала, собираясь с духом. — Или попытаться понять, почему он оказался у меня в руках. В последнее время мне казалось, что я слишком часто полагалась на других. А это… — она чуть прижала кханду к груди, — не то, к чему должна стремиться глава рода.

Она сглотнула, и голос стал почти неслышным:

— Я не хочу, чтобы этот меч был просто памятью. Не хочу прятать его, как прячут боль. Если вы сочли возможным вернуть мне кханду Кайраса… — она сделала паузу, подбирая слова, — значит, вы допускали и другой путь?

Никто из них никогда не знал Минцзюэ. Хуайсан именно поэтому не сменил выражения лица, продолжая смотреть на Усяня так, что невозможно было понять о чем он думает.
— Я спросил не об этом. — Хуайсан смотрит поверх веера. — История жизни Вэнь Нина мне мало интересна. Мне интересно — он жив или мёртв. Его тело функционирует как живое или он труп? Ты никогда не отличался несообразительностью, Вэй-сюн. — Переводит взгляд на лес. — И просто уводишь меня от ответа.

Выяснить это Хуайсан мог бы и сам, просто выяснять на примере было легче, чем искать все с нуля. Хорошо, что-то там было не так с ритуалами или чем ещё в детстве. Сабли клана Не тоже своего рода одержимость — при использовании они занимают некоторую часть разума хозяина и никто не знает, покидают ли они его когда-то.
Другое дело, что Вэй Усянь был обычно прямолинеен даже с врагами, а здесь юлит и прекрасно это понимает. Личность Мо Сюаньюя не могла в нем остаться, хотя вот тот, как раз, умел изворачиваться и Хуайсану пришлось повозиться, чтобы добраться до сути личности и наконец надоумить парня совершить жертвенный ритуал. Уходит от ответа чтобы что? Чтобы вынудить главу Не высказать в чем проблема? Нет никакой проблемы.

Хуайсан закрыл веер со щелчком, улыбнулся и указал куда-то в лес.
— Вэй-сюн, я не могу покинуть Некрополь, работы в нем всегда ведутся под присмотром глав с живой саблей. Так легче угомонить мёртвых духов.

Сейчас, правда, Хуайсан не был уверен, что его сабля была предводителем, как живая — Бася ещё не успела умереть, а её авторитет был непревзойден. Чтобы её успокоить, пришлось тогда проводить ритуалы подавления почти пять дней. Вероятно, она чуяла, что хозяин не умер в её понимании и никак не хотела засыпать. И сейчас весь зал Некрополя был увешан амулетами и заклинаниями, чтобы сабли не тянулись к живым — выдержать бой с безумным духом Хуайсан бы не смог на данный момент.

Возможно, башне Кои туда и дорога — лежать в руинах. Хуайсан не отказался бы это увидеть, а ещё желательно поучаствовать, но он только приподнял бровь. Складывалось ощущение, что Усянь воспринимал Минцзюэ как кого-то, потерявшего разум ещё при жизни, но дагэ считался одним из самых влиятельных глав в Совете, вряд ли это можно заиметь, обладая разумом, неспособным подавить ярость.

Хуайсан покачал головой, стукнул веером по ладони.
— Бася. — встретив непонимающий взгляд Усяня, он показал за спину кивком. — Она не успокаивается. Она не верит, что хозяин мёртв. — Собственно, так оно и было все эти пятнадцать или сколько лет, так что лжи тут не было. Почти. — Несмотря на то, что у нас есть истории с тем, что хозяин становился лютым и сабля умирала следом... Бася не умирает. Значит, она чувствует, что Минцзюэ жив. Это создаёт дисбаланс в Некрополе и моя сабля теряет авторитет среди духов и если они разбегутся — есть вероятность, что я не смогу их остановить и собрать. Я тебе рассказывал тогда, когда вы приходили ко мне с Ванцзы.

Да, будто довериться, рассказать страшный секрет клана Не (не было тут секрета, это общеизвестные истории про духи сабель, об этом рассказывали в тавернах со страшными глазами — про жуткие сабли клана, имеющие интеллект и собственный характер), страшная Бася, которую ещё при жизни Минцзюэ опасались все кругом — жива и беснуется, все ещё, даже после произошедшего в храме Гуаньин, все ещё сильна и жестока.
Кошмар, да. Как несчастному клану Не спасаться, ужас.

Не Цзуе все так же мирно стояла у колонны. Шёпот решительности — имя у неё появилось недавно, она ему соответствует, вот и сейчас Хуайсану вдруг захотелось дотронуться до рукояти, с саблей было спокойнее, она будто оберегала и поддерживала. Как брат.
Наверное, потому их имена оказались созвучны.

На первый взгляд помещение биолаборатории было пустым, но это же не какой-то розыгрыш? Чаще Такуми подвергался задарумливанию, чем заюгамливанию.
Будто подтверждая это сомнение, за спиной закрылась дверь. Такуми лениво глянул через плечо и резко дернулся, подняв руки. Всё же от Омокаге стоило ждать такого беззвучного появления. Несмотря на все тренировки, максимум, что мог храбрый лидер — не испугаться слишком сильно теней, оформившихся в фигуру его друга.
— Привет, ага. Да ладно, я и постоять могу, но раз уж сам предлагаешь.
Выдохнув в сторону, Такуми поплелся вглубь комнаты. В нем не было ни капли какого-то напряжения от ситуации. Он далеко не первый раз был здесь, был с Омокаге и в принципе пришел с ним говорить. Конечно, хотелось побыстрее закончить со всеми делами и оказаться в кровати еще до отбоя. Решив, что уж посидеть минут пять-десять он может, а заснуть не даст наверняка сам Югаму, Такуми подошел к стульям у стола. Всё же после беготни по руинам было приятно сесть и вытянуть ноги. Не сказать, что место уж прям уютное, Сумино просто не беспокоился. Даже на соседний стул, где стояли пробирки с чем-то красным, только повернул голову набок. Лучше не спрашивать — это мудрость, выращенная опытом общения с Омокаге. В лучшем случае он завалит терминологией, из которой пару слов Сумино-то поймет, не зря же таскался за ним с просьбой подтянуть по некоторым дисциплинам предыдущие дни. Лидеру нужно было знать больше, а учиться Такуми хотел меньше всего. Ему сильно повезло на отзывчивых друзей.

Усевшись на стуле, чуть сгорбившись и достаточно свободно, всё внимание Такуми отдал Югаму. И о чем тот говорить хотел? Немного усталый и расслабленный в моменте, Сумино неудачно качнулся на стуле и схватился за край ближайшего стола, немного сдвинув стоящие там предметы.

Да уж, умеют его товарищи прогонять любой намек на сон и спокойствие.

Это вся сумятица создана неожиданной темой. Выпрямившись, уже сидя скорее напряженно, Такуми теперь смотрел прямо на Югаму.
Что-то случилось с Кирифуджи? Да, это должно было настать рано или поздно, но еще было время до обострения её симптомов отторжения. Тогда можно будет отправиться на аванпост захватчиков и перехватить для нее командира. Это уже известное и привычное дело, хоть и не умаляет беспокойство. Такуми сейчас старается быть спокойнее, но все же чуть наклоняет голову ниже, смотря на Омокаге исподлобья. Когда разговор касался Нозоми, ему всегда было сложно скрыть свою честную реакцию. А чтоб о ней говорил с ним кто-то еще — редкое событие.
Возможно, он мог бы оглянуться, что-то заметить, попытаться сделать какие-то выводы, но нет. Такуми сосредотачивает всё свое внимание на том, кто явно займет больше десяти минут от его вечера.

— Прежде чем начинать твою игру в вопросы, я хочу знать, что с Кирифуджи.
Сумино звучит собраннее. От прежней сонливости следов не осталось, хотя усталость никуда не делась. Всё же сколько не старайся предотвратить проблемы — меньше их будто не станет. Такуми старался держаться непринужденно, но получается это плохо. Ему всё еще удалось подавить порыв вскочить на ноги и подойти к Югаму, схватив того за плечи. А очень хотелось. Или сразу бежать из биолабы в комнату Кирифуджи.
Переспрашивать о пытках и манерах он просто не стал, приняв это как речевой оборот Омокаге. Он мог говорить о разных вещах весьма будничным тоном и подбирая совершенно обычные слова. Непонимание проскальзывает во взгляде Сумино. Так что имеется в виду?

Предполагать, что Омокаге как-то навредил Нозоми — бессмысленная вещь. Ребята второго корпуса были очень дружны, пусть по текущей ситуации с Осузуки этого и не скажешь. Всё разрешится, главное — заниматься делом.
Тогда что могло быть еще, если это не последствия боя или не синдром отторжения? Что еще Такуми не знал о Кирифуджи и упустил прямо сейчас?
— Она у себя? С ней всё хорошо? Если нужно достать что-то редкое или особенное для нее, тянуть с этим не буду. Дай список, и я найду всё, что требуется.
Такуми будто был готов прямо сейчас броситься опять за пределы академии, даже один. Хотя навряд ли кто-то согласится на такую позднюю экспедицию, а значит, все проблемы ждут утра. До семнадцатого дня время еще было, а значит, можно успеть решить проблему. Мысли Сумино понеслись уже сами.

Он привык не уставать. Привык пребывать в деятельности, вечном движении, без суеты — никто не любит суетливых людей, поучала матушка. Улыбка, доброжелательность, сдержанность, учтивость даже в ответ на грубость стали бронёй и опорой Мэн Яо, А-Яо, Цзинь Гуанъяо. Ляньфан-цзюня, как его теперь называют — и этот титул проливает на сердце толику тёплой патоки. Видите, матушка — я уж чего-то достиг. Не имеет значения, через что мне пришлось пройти ради этого. Случись нужда — я бы повторил, от и до. Разве что уже без тени прежней наивности, - Цзинь Гуанъяо окидывает взором главную площадь перед Башней Золотого Карпа. На завтрашний день назначен торжественный приём. Гости прибывают заранее — знать Ланьлина, главы орденов союзных кланов, именитые купцы, и прочие полезные Ордену Цзинь люди. Полезные отцу, - взгляд украдкой на один из дворцов. Там изящные тени мелькают за подсвеченными стенами и ширмами, там льётся вино, смеются женщины. Там Цзинь Гуаншань изволит отдыхать перед завтрашним мероприятием, и упаси небеса хоть кого-то приблизиться к его личным покоям.

- А глава Цзинь, верно, рад, заполучив такого помощника! - в вечернем воздухе доносятся голоса. Цзинь Гуанъяо отступает в тень, затаив дыхание.

- Да чему тут радоваться? Такой-то сын…

- У него выбора не было, кроме как принять Цзинь Гуанъяо, после того как тот убил Вэнь Жоханя! Это бы сказалось на его репутации, главы всех кланов осудили бы его, что он не желает признавать геройство своего сына…

- Да, слышал я, что за геройство там было… - Цзинь Гуанъяо утомлённо прикрывает глаза. Он запомнил. По голосам, по силуэтам. По лицам, мелькнувших в свете фонарей. Этих адептов ожидает служба в отдалённых и опасных землях Ланьлина — в самое ближайшее время. И это назначение будет подано им, словно награда — ведь само собой разумеется, что в столь сложные регионы должны быть направлены по-настоящему отважные и умелые заклинатели. Вернутся ли они оттуда? О, это другой вопрос.

Улыбка вскакивает на лицо ловко, умелым наездником — в привычное седло. Нет причин пересекаться с теми, кто не следит за языком. Незачем показывать себя врагу, если намереваешься с ним расправиться — ибо кара, явившаяся неведомо откуда, всегда возымеет больший эффект, нежели что-то, последовавшее за предупреждением. Ему не привыкать, пусть болтают — но с каждым днём таких людей будет становиться всё меньше. Положение Цзинь Гуанъяо по-прежнему неустойчивое, но отец снисходительно сбросил на него повседневные хлопоты. А такой работы Мэн Яо никогда не чурался…

- Лянфань-цзюнь! - окликает его нежный девичий голос. Улыбка из саркастической мгновенно меняется, перетекает в нечто нежное — о, он узнал интонации. Он помнит всех гостей, приглашённых на завтрашний приём, всех господ — и, разумеется, всех дам. Но этот голос он не забыл бы, даже если бы хотел.

- Дева Цинь, - он оборачивается — приветливый, радушный, с блестящими глазами. Кланяется — и броня его при том не трещит. Она перед ним — нежная, в облаке шелков цвета персика и камелии, с серебряным ожерельем на дивной белой шее, в которой горит золотая капля янтаря. Румянец на белых щеках в свете фонарей тоже кажется персиковым. Её сопровождают служанки, как полагается. Но одета она слишком легко для подобного времени, - А-Яо невольно вновь задерживает взгляд на этой открытой шее. Дева Цинь улыбается ему, глядя в глаза — открыто, и, возможно, слишком дерзко для того, как рекомендуют приличия.

- Дева Цинь, роса уже упала. Чувствуете, как благоухает Сияние среди снегов? - волны тонкого сладкого аромата окутывают их, стелются от цветущих полей пионов.

- Да, Лянфань-цзюнь, - она очаровательно наклоняет голову, чуть отводя взгляд. Так ведут себя славные, балованные дети, когда желают добиться своего. - Мне хотелось полюбоваться ими, потому я и вышла, - оправдывается, неумело выдумывает. Милая.

- Но ночь скрыла цветы, оставив лишь аромат, - да, проблёскивает её взор сквозь ресницы. Аромат.

Наискось уложенная прядь соскальзывать по гладкому белому лбу, и чуть подрагивающие маленькие пальцы тянутся её поправить. Милая.

- Дозволите проводить вас? Ночь ожидается прохладной, - короткий кивок, короткое же распоряжение подбежавшему адепту, недолгая заминка — и служанки помогают деве Цинь набросить на плечи лёгкий, расшитый гладким шёлком плащ. Мерцающие нити складываются в узор Сияния среди снегов, и она, делая шаг к Ляньфан-цзюню, вновь слегка зардевается. Он невысок ростом, но она — ещё ниже. И её тёмные глаза поднимаются на него, сияя, будто звёзды.

Ох, милая.

- Позаботься о том, дабы госпожу по возвращению ждало тепло, - он мимоходом командует служанке, и та лишь приседает, слушаясь, убегает — две другие остаются. Правильно, иначе бы такая прогулка вызвала ещё больше ненужных пересудов. От них и без того не скрыться — как же, практически в потёмках гуляют двое, дева Цинь и Лянфань-цзюнь, этот Мэн Яо! - но это ничего.

Это только первая монетка на долгой, очень долгой нити.

- Я хотела полюбоваться ими, - дева Цинь приостанавливается, держась за перила мостков, под которыми — шелестящее благоуханное море цветов, белеющих в темноте, - но так… это даже лучше, чем смотреть. Аромат, сокрытый в ночи, - и затаённый взгляд из-под ресниц, брошенный на Ляньфан-цзюня, и тихий выдох. Её дыхание тоже похоже на цветы. Он помнит.

- Госпожа, холодно становится. Не пора ли нам возвращаться? — служанка жалуется. Дева Цинь поджимает капризный ротик, похожий на лотосовый бутон. Невинная и чувственная одновременно. Очаровательная. Тёплая и нежная — он держал её на руках несколько мгновений, а она смотрела на него, дрожащая, смотрела с таким восхищением, какого он никогда в жизни не знал.

- Подумаешь, холод. Можно подумать, нам было тепло во время Аннигиляции Солнца! - и топает маленькой ножкой по мосткам. Цзинь Гуанъяо почти незаметно оказывается чуть ближе, и рукав его одежд неуловимо задевает по краю платья девы Цинь.

- Ночь в самом деле обещает быть холодной. Давайте вернёмся, дева Цинь? - если ты говоришь мне, то я, так и быть, послушаюсь, - с простодушным упрямством она дует губы, но вновь ему улыбается. Ему. Только ему.

- Вам, Ляньфан-цзюнь, я подчинюсь, - он провожает её до покоев. Тёплый воздух вырывается из раскрытых дверей — очаг и грелки готовы. И правильно. Нельзя же, дабы дева Цинь вдруг простудилась после этой прогулки, и назавтра не явилась на празднество по причине недомогания.

- Доброй ночи, дева Цинь. Надеюсь увидеть вас завтра на торжестве, - он выпрямляется — они выпрямляются одновременно, и взгляды их вспыхивают обещанием.

«Обещанием», - Цзинь Гуанъяо, уйдя наконец в свои покои, дрожащими пальцами распускает шнурки ушамао. Несколько мгновений смотрит на изысканный авантюрин, вделанный в дорогую парчу, и сжимает себя за лоб. В мыслях полнейший сумбур. Но ему ли терять голову, когда на него так смотрит женщина? Разве он не знает их лучше, чем любой другой мужчина? Разве в сердце его не царит безраздельно нечто иное?

«Иное», - о чём-то приходится запрещать себе думать. С чем-то приходится просто смириться, - в свете догорающей свечи он смотрит на письмо с изящной печатью клана Лань, безотчётно поглаживая бумагу пальцами. Дорогого эр-гэ не будет на завтрашнем торжестве — и боль опять прокалывает грудь. Боль опять подкрадывается, шепчет — то ли это, чего ты хотел?

«Я хотел — и хочу занять место, к которому стремлюсь», - а нежная, милая, простодушная дева Цинь с её восхищённым взглядом, устремлённым на Ляньфан-цзюня, станет ещё одним способом подняться к вершине. Он ни за что не обидит её. О, он превосходно умеет держать лицо, - но что-то в улыбке его просвечивается почти что облегчением.

Может быть, так в самом деле будет лучше. Должна же и такому, как он, Мэн Яо, однажды улыбнуться удача?