Когда с месяц назад появился контракт на перевозку груза из Антивы в Вольную Марку, Лис согласился, не раздумывая. Он любил бывать на родина даже проездом, а если удавалось убедить капитана причалить близ Оствика, то такой день можно было считать счастливым.
Сейчас же, когда Хоксворт сам прокладывал маршрут следования, было бы удивительно не найти бриг, выдающий себя за торговое судно, в порту. Пока остальная команда занималась пополнением запасов или кутежом, сам марчанин, прихватив пару матросов, наведался в кузницу, где ныне трудились его родные братья. Для них он был всего лишь не очень частым, но крайне щедрым покупателем, что, помимо прочего, каждый свой визит скупал и все фрукты в лавке их пожилой матери. Искателя такой расклад полностью устраивал — так, в какие неприятности он бы не вляпался, его семье ничего не будет угрожать.
Вернувшись с несколькими ящиками всякого и увидев радостную реакцию кока на всё это разнообразие, Хейден прихватил пару спелых красных яблок и уже было собрался приступить к дегустации, как кто-то из матросни его окликнул.
— Что там опять? — проворчав, он всё же вышел навстречу двум визитёрам, видок которых оставлял желать лучшего — парочка явно провела много времени в дороге, а судя по осунувшимся лицам, спать им если и приходилось, то чутко и довольно мало. Услышав имя адмирала Армады Удачи, брюнет лишь вопросительно вскинул бровь, делая вид, что понятия не имеет, о ком речь, но когда в его руки попало письмо, всё встало на свои места.
— Шевелитесь, бездельники, скоро отходим! — Отдав команду своим людям, Лис повёл парочку на палубу, где удалось спокойно обсудить цену вопроса и в конечном итоге договориться на удобные для всех условия. Хотя учитывая состояние визитёров, они явно были согласны на всё, лишь бы поскорее убраться подальше от этих мест.
— Должен предупредить, что мы не пассажирское судно, поэтому роскошных спальных мест не ждите, как и блюд в меню. — Беззлобно усмехнувшись, брюнет бросил собеседникам те самые яблоки, что так и держал в руке весь разговор, после чего кивнул, приглашая следовать за собой.
— Примерно через полчаса мы покинем порт, а пока я проведу для вас экскурсию и познакомлю с прекрасными людьми, чьи рожи вам придётся видеть ближайший месяц, если погода будет нам благоволить. — Тон пирата сочился неподдельным добродушием, а на губах играла лёгкая улыбка.
— Начну с себя — капитан Хоксворт, к вашим услугам. Вот этот рыжий здоровяк — он указал рукой на высокого мужчину с рыжей аккуратной короткой бородкой, заплетённой в косу, и с такого же цвета густой копной волос, доходящей до середины спины. — Старший помощник Дрейк. Если вдруг возникнут какие-либо вопросы или проблемы, можете обращаться к нему. Если необходима помощь лекаря, то стоит обратиться к Эйлин, её вы найдёте в трюме и сразу узнаете, только мой вам совет — не соглашайтесь, если она вдруг решит попросить вас помочь с каким-нибудь исследованием. — Продолжая свой рассказ, он вместе с попутчиками спустился в трюм, визуально поделённый на несколько секций. Помимо обширного склада здесь был небольшой лекарский отсек, где недавно упомянутая эльфийка занималась смешиванием эликсиров, большая спальная зона, где отдыхала остальная команда, и некое подобие отгороженной комнаты с парой крепких гамаков и тумбой для вещей, прикреплённой к полу и стене.
— Располагайтесь здесь. Камбуз вы найдёте на палубе, гальюн — на носу. Если имеются вопросы или пожелания, то я готов выслушать.

Освоение никогда не бывает простым — это он уяснил еще с того момента, когда на Ярило их сначала встретили вроде бы спокойно и радушно, а на утро попытались арестовать, и потом вовсе пронзили копьем. Иногда Келус машинально касался груди, напоминая себе, что он жив, что способен и дальше ходить, дышать и радоваться жизни. К слову, о радостях...

С тоской глянув на ночное небо Амфореуса, не усыпанное звездами, пустое, словно натянутое полотно, юноша тяжело вздохнул — хотелось, чтобы Март была с ними, потому что их миссия на троих была единственной на холодном Белобоге, а далее их всех развело по разным углам, и все стало слишком сложно. В том числе у них с Дань Хэном, который оказался перерождением Дань Фэна, о котором более подробно ничего не понимающему Келусу поведала Байлу, с присущим ей энтузиазмом, заставив взглянуть на своего спутника иначе. Да, Первопроходец и раньше часто засматривался на вечно прямую спину мужчины, на его искусные движения копья, но в тот момент он чувствовал себя так, словно перед ним некое древнее божество. При воспоминании о грозном и холодном взоре ярких глаз Дань Хэна, принявшего истинную форму, после того, как его проткнул меч Блэйда, Келус всегда покрывался мурашками. Однако, стоило признать, что влечения это не остановило, и порой до боли в кончиках пальцев хотелось сжать чужую руку в своей, остановить, не дать уйти и просто стоять так, глядя в ставшие родными, глаза дракона, и сказать о том, что чувствует.

Из меланхоличных мыслей Келуса, рассматривающего свои руки, привычно затянутые в перчатки, вытянула Мемо, ставшая в этом странном мире его постоянной спутницей. Она легонько щекотнула его хвостом и едва заметно улыбнулась — каким-то образом ей удавалось считывать все его тревоги и немного приободрять. Ему даже было жаль терять такого друга, когда они покинут Амфореус, потому что она, наверное, единственная, кроме Март, по которой юноша тосковал порой, могла приободрить и подставить плечо просто так, не ища никакой выгоды. Хотя того, что сам ее мир был странным, это не отменяло. И все же их вечной веселой хохотушки-лучницы сейчас не хватало. Первопроходец был уверен, что ее зоркий глаз заметил, как он смотрит на бывшего верховного старейшину, и непременно дала бы совет, как хотя бы подступиться к нему. Ведь юноша так боялся все разрушить, поскольку не был мастером красноречия, как величественные Химеко или мистер Янг. Наверное, в прошлом стоило все же попросить пару уроков у Брони, чтобы не казаться впоследствии таким дураком, хотя бы самому себе.

Проходя мимо разрушенных колонн и статуй фурий-лучниц, что могли вмиг пробудиться, но, слава Эонам, были довольно далеко от них, Келус внезапно остановился, нахмурившись, и глядя на виднеющееся вдали место крушения. В ушах зазвучал подозрительный шепот, тот. который он слышал часто по ночам в своих снах. Не владея языком титанов было довольно сложно понять, чего хочет этот голос, поэтому, встряхивая головой и чуть морщась от слабости, нарастающей в геометрической прогрессии с приближением к их разбитому вагону, юноша постарался отогнать этот набат в ушах. Мрачен был и Дань Хэн, но любой другой, не знающий мужчину так близко, как Келус, подумал бы, что на лице бывшего верховного старейшины нет ни единой эмоции.

И вот, вагон, разбитый и искореженный, переломленный напополам копьем Бога Раздора. О, Первопроходец прекрасно помнил, какой силой обладал Гнеус, и что только Мидею удалось пройти его испытание, став новым воплощением бога, помнил, эту давящую, искрящую яростью и тяжестью, атмосферу, в испытании Фаэнона и как юноша с обезумевшими глазами кинулся с мечом на своего друга. Вздохнув, согласно пробормотав что-то невразумительное на предложение Дань Хэна поскорее с этим закончить, Келус сделал шаг к вагону, желая войти внутрь и осмотреться, в возможных попытках найти что-то важное. Но, едва его рука коснулась привычной прохладной обшивки, как по вискам резанула боль, а голос в голове внезапно взлетел до, почти, ультразвука, сгибая юношу пополам со стоном, с бьющимся в висках грозным, почти отчаянным приказом, ставшего внезапно разборчивым голосом титана: «ВСПОМНИ!».

Кэл не любит тоннели. Есть в них что-то тревожное. Даже если в Силе вокруг все спокойно, ему все равно некомфортно заходить в такое темное пространство с давящими по бокам стенами. В детстве ему казалось, будто бы в них прячутся тени, готовые его схватить, едва он зазевается и ослабит бдительность. Разумеется, детские страхи быстро уходят, стоит начать обучение в Храме. Под присмотром мастера Йоды юнлинги тренируются контролировать свои эмоции, умеют их обуздать, а самые простые — развеять. Они учатся чувствовать Силу, каждую ее крохотную точку, каждый всплеск и ее течение. Тогда все детские страхи перестают иметь значение.

Но Кэлу все-таки неуютно. В этом тоннеле не так уж и темно, приглушенный свет ламп вдоль стен и потолка хотя бы позволяет видеть, куда именно они идут. Здесь все исписано граффити — Кестис уже видел такие места на Корусанте, где-то на нижних уровнях. Там, где здание сената и Храм джедаев, подобного «вандализма» не встретишь, а если спуститься ниже — видна настоящая жизнь республиканцев, которые не принадлежат к элите правящей верхушки.

Интересно, насколько сильно все изменилось при Империи? Он не был в столице с тех пор, как они улетели на «Венаторе» вместе с мастером Тапалом и батальоном клонов освобождать Бракку от сепаратистов. Возможно, там стало гораздо хуже. Больше граффити, больше разрухи, больше голодных жителей в старой и рваной одежде… Или ничего не изменилось. В том, что там нет процветания, стабильности и улучшения условий для жизни и труда, он ничуть не сомневается.

У выхода они встречают группу местных нищих, которые просят денег. Кэл замирает, тоже узнавая голос, а когда поворачивает голову, встречается со столь знакомым ему взглядом. Клоны редко снимали шлемы, но узнать их совсем не сложно. Одно и то же лицо, которое могло быть жутким, но солдаты всячески старались подчеркивать свою индивидуальность. Они хорошо ладили с юным падаваном генерала-джедая Тапала, пока… Пока их обоих не предали.

Кэл молчит, сглатывает и невольно делает шаг в сторону. Не сразу после трагедии он осознал, что нет вины солдат, выполнявших приказ и получивших ложную информацию. Они всего лишь стали винтиками в большом механизме оружия, направленного на то, чтобы сокрушить Орден. Канцлер Палпатин обманул их всех. Обманул всю Республику, Орден, сенат, а еще ходили слухи, что кто-то их всех предал. Наверняка тот человек, что скрывается под устрашающей броней. Цере мало рассказывала про то, что она пережила на Нуре, с Триллой Кэл и вовсе лишний раз не поднимает эту тему — ее внутреннее состояние в Силе все еще слишком нестабильно.
Все это было спланировано, и нельзя винить бластер в том, что кто-то нажал на его спусковой крючок.

Все равно джедай смотрит на постаревшего клона странным взглядом. Они больше не нужны Императору, который набрал себе элитное войско из штурмовиков, их гораздо больше, чем было клонов в батальонах. Жители Империи с промытым ее пропагандой сознанием и готовые положить ради кровавого режима жизнь. Бывшие дети войны теперь такие — сидят в переходах на людных планетах и просят себе денег на еду. Кэлу даже их жаль… Их производили, когда они были нужны, а потом выбросили, словно мусор. Как и джедаев.

Он тоже упускает ощущение угрозы и чуть ли не вздрагивает от неожиданности при виде двух бандитов. Катар и дурос — слишком просто выглядят, чтобы быть охотниками за головами. Скорее всего, местные банды. За пределами космопорта, кажется, власти не слишком хорошо следят за обстановкой на Дайю. Кэл чувствует нерешительность Асоки и ее колебания и понимает ее. Пока лучше попробовать решить все без оружия, но как, если они вдвоем находятся под прицелом?
— Я попробую все уладить… Почти мирно, — он шепчет, наклонившись к тогруте, а потом делает шаг вперед, разводя руками. Единственное его оружие спрятано под длинными полами пончо, и увидеть его в таком полумраке сложно, даже если случайно откроется вид на пояс, где и висит рукоять.

— Эй, парни, может быть, попробуем договориться? — джедай широко улыбается и делает несколько шагов вперед. К Силе прибегать тоже не хочется, но и слишком тушеваться не вариант. В конце концов, ему надо подобраться достаточно близко, чтобы обезоружить их обоих. Клоны не должны заметить, что бластеры из чужих ладоней выпрыгнут сами собой.

Еще шаг, еще один аккуратный шаг, и Кэл нарочно спотыкается, падая вперед, прямо на двоих бандитов, успевая ухватиться за их плечи прежде, чем они смогли сделать шаг назад.
— Простите, тут слишком темно и неровно, — все та же улыбка, он подключает свое обаяние и, вернув себе устойчивое положение, еще раз поднимает обе руки. Со стороны клонов все выглядит так, как будто бы оружие рыжий парень отобрал у этих двоих, едва в него вцепился. На самом деле, Кэл даже не прикоснулся к бластерам, пока они не оказались в его руках.
— Опасные игрушки в вашем возрасте, — невозмутимо, кидая один из бластеров прямо в руки Тано. — А теперь повторите свою просьбу еще раз, а то я не расслышал.

- Отголоски прошлого всегда правдивы, лишь интерпретации отличаются, - отвечает он как можно нейтральнее, - когда ты читаешь книгу, ты не можешь прожить событие, описанное в ней, лишь опыт автора. Тень же... призраки воспоминаний этого мира в ней, он не искажены чужим взглядом. Поэтому в них на самом деле можно жить.
Это то, что Солас делал не одно тысячелетие, когда его сон прерывался лишь несколько раз, позволяя бродить по миру как сомнамбул. Единственное различие с пробуждением - сейчас он может на что-то повлиять.
Его уши готовы дернуться, когда Коул озвучивает чью-то очередную мысль. Может, этот вывод родился сам собой - у кого-то из них или у всех сразу - и повис в воздухе, неосознанно, ожидая пока Коул оформит его в готовое предложение.
А, может, он отвечает ему. Только что в его случае хуже смерти - смотреть, как мир разрушает собственная недальновидность, подкормленная гордыней, потеряв возможность это остановить, или наконец проснуться и предстать перед выбором из мириад решений, ни одно из которых не сможет залечить эту непрекращающуюся кровоточить рану на его душе?
Солас кивает и следует за Эланной. В полумраке коридора со спины ее тень от ее волос ложится легкими волнами на спине, снова относя его в прошлое. Они с Митал были абсолютно разными, но в какие-то моменты становились невероятно похожи.
Ему даже не нужно осматривать помещение, чтобы знать, что за статуя там стоит, кому она посвящается и почему. Это можно было бы принять за алтарь или комнату поклонения - неопытный историк сделал бы такой выбор, даже не задавшись вопросом, почему символ другого божества находится в помещениях, которые принадлежали Митал.

- Я уверен, что когда он здесь, то слушает каждое наше слово и докладывает прямиком Эльгарнану. - Фелассан касается воды кончиком большого пальца ноги - зачем-то он всегда делает это правой, оставляя левую в сапоге, застегнутом на все ремешки.
- Он не настолько глуп, - Солас отвечает почти шепотом, но эхо купальни разносит его слова по всей комнате. - Да и путь бы ему сюда был тогда закрыт.
- Может, он слушает нас прямо сейчас, - его кончики рта вздрагивают - это улыбка или испуг?
- Это легко проверить. Эй, Диртамен, ты нас слышишь? - он едва удерживает смешок, глядя на то, как и без того большие глаза Фелассана округляются до размера магической сферы. - Нет, он просто пытается казаться послушным сыном.
- Вы же знаете, что я вас слышу? - Солас чувствует ее строгий взгляд у себя на затылке. Ее шаги бесшумны, но он все равно знает, что она приближается. Ее руки ложатся на его влажные плечи, лениво разминая. - Он просто медитирует.
Он одинок, - думает Солас. Несмотря на то, как сильно он презирает Диртамена, где-то в глубине его переполненной гневом души все еще тлеет сочувствие. Если бы его собственная душа раскололась на две половины, обреченные теперь существовать в двух разных телах, а затем одна из них просто исчезла, ему бы тоже было одиноко.
И если бы у него была мать, он бы пошел к ней за утешением.

- Это сова. - Сотни веков практики научили его удерживать невозмутимо серьезное выражение лица, но он не может удержаться и, пока Сэра не видит, подмигивает Эланне.

- Отголоски прошлого всегда правдивы, лишь интерпретации отличаются, - отвечает он как можно нейтральнее, - когда ты читаешь книгу, ты не можешь прожить событие, описанное в ней, лишь опыт автора. Тень же... призраки воспоминаний этого мира в ней, он не искажены чужим взглядом. Поэтому в них на самом деле можно жить.
Это то, что Солас делал не одно тысячелетие, когда его сон прерывался лишь несколько раз, позволяя бродить по миру как сомнамбул. Единственное различие с пробуждением - сейчас он может на что-то повлиять.
Его уши готовы дернуться, когда Коул озвучивает чью-то очередную мысль. Может, этот вывод родился сам собой - у кого-то из них или у всех сразу - и повис в воздухе, неосознанно, ожидая пока Коул оформит его в готовое предложение.
А, может, он отвечает ему. Только что в его случае хуже смерти - смотреть, как мир разрушает собственная недальновидность, подкормленная гордыней, потеряв возможность это остановить, или наконец проснуться и предстать перед выбором из мириад решений, ни одно из которых не сможет залечить эту непрекращающуюся кровоточить рану на его душе?
Солас кивает и следует за Эланной. В полумраке коридора со спины ее тень от ее волос ложится легкими волнами на спине, снова относя его в прошлое. Они с Митал были абсолютно разными, но в какие-то моменты становились невероятно похожи.
Ему даже не нужно осматривать помещение, чтобы знать, что за статуя там стоит, кому она посвящается и почему. Это можно было бы принять за алтарь или комнату поклонения - неопытный историк сделал бы такой выбор, даже не задавшись вопросом, почему символ другого божества находится в помещениях, которые принадлежали Митал.

- Я уверен, что когда он здесь, то слушает каждое наше слово и докладывает прямиком Эльгарнану. - Фелассан касается воды кончиком большого пальца ноги - зачем-то он всегда делает это правой, оставляя левую в сапоге, застегнутом на все ремешки.
- Он не настолько глуп, - Солас отвечает почти шепотом, но эхо купальни разносит его слова по всей комнате. - Да и путь бы ему сюда был тогда закрыт.
- Может, он слушает нас прямо сейчас, - его кончики рта вздрагивают - это улыбка или испуг?
- Это легко проверить. Эй, Диртамен, ты нас слышишь? - он едва удерживает смешок, глядя на то, как и без того большие глаза Фелассана округляются до размера магической сферы. - Нет, он просто пытается казаться послушным сыном.
- Вы же знаете, что я вас слышу? - Солас чувствует ее строгий взгляд у себя на затылке. Ее шаги бесшумны, но он все равно знает, что она приближается. Ее руки ложатся на его влажные плечи, лениво разминая. - Он просто медитирует.
Он одинок, - думает Солас. Несмотря на то, как сильно он презирает Диртамена, где-то в глубине его переполненной гневом души все еще тлеет сочувствие. Если бы его собственная душа раскололась на две половины, обреченные теперь существовать в двух разных телах, а затем одна из них просто исчезла, ему бы тоже было одиноко.
И если бы у него была мать, он бы пошел к ней за утешением.

- Это сова. - Сотни веков практики научили его удерживать невозмутимо серьезное выражение лица, но он не может удержаться и, пока Сэра не видит, подмигивает Эланне

Песня — единственное, что может спасти этот серый город.

Чистая и живая, идущая из глубины. Она звучит каждый день.
На перекрестках Невского проспекта.
На Дворцовой площади.
На Марсовом поле.
На крохотной кухне на Ветеранов с жалобно скрипящими половицами и давно облупленной штукатуркой, открытым настежь окном.

Она поет о любви, добре, нежности. О том, что тронет струны души любого — спешащего на работу, к любимой девушке, домой к ребенку.

В каждой строчке, каждом аккорде — частичка ее самой, как свет в окне, который не гаснет даже в самую длинную северную ночь.

И лучший отклик — это не монета в кофре и не донат на экране, а взгляд человека, что, услышав её голос, притормозил, задержался и позволил себе остановиться. Почувствовал момент. Возможно, улыбнулся — ей и своим собственным воспоминаниям, которые неожиданно пробудила мелодия.

Сегодня — не исключение.
Она вновь выходит на Невский проспект — туда, где он пересекается с набережной канала Грибоедова, перекидывает через плечо ремень от гитары, проверяет, подключены ли провода к комбику и ударяет по струнам.

Под накрапывающим дождем и воющим ветром в толпе туристов, стремящихся укрыться под козырьками небольших ресторанов и известного на всю страну Дома Зингера. И лишь местные — закаленные в дождях и метелях — стоят скромным полукругом, слушая голос, способный перебить даже разбушевавшуюся воду в канале. 

— Не стойте, пожалуйста, на проезжей части, так любви можно не дождаться, — громко произносит она нараспев в микрофон, глядя, как зевак становится все больше, — и продолжает свою песню.

тот, кто погас, будет снова любить
за рассветом близится вечное лето
ночь до зари, ты в душе береги свою птицу
не дай ей разбиться

Создавая такие песни, ты не ждешь широкого признания, но надеешься, что в самый сложный момент ее услышит тот, кому предначертано — судьбой ли, волей случая. И каждый раз такой человек находится — или несколько. Те, кто подходят, берут за руку, всматриваются в глаза, словно надеются найти там отблески солнца.

Но Марина и подумать не могла, что ее песня привлечет не просто зевак.
В ее голос вплетается чужой — такой же пробуждающий и воодушевляющий.
Мужской, с легкой хрипотцой.
Несущий в себе свет и облегчение.

Она улыбается ему, но близко к себе не подпускает — будет еще время.
Заканчивает песню под овации, она склоняется в легком реверансе, отводя в сторону подол юбки, расшитой кружевом. Отбрасывает мокрые пряди с лица и не перестает улыбаться — лучезарно, тепло. Ей так бы хотелось обнять каждого, кто сейчас вместе с ней живет в этом моменте, но фокус внимания переводит на себя мужчина, исполнивший часть песни вместе с ней.

— Очень приятно, Ваня. Марина, — она поворачивается к нему, не переставая улыбаться и протягивает руку для знакомства.

— И вместе со мной для вас пел — Ваня Муйнен, — произносит она в микрофон, представляя второго солиста и отходит на несколько шагов в сторону, чтобы в заслуженной симпатии слушателей искупался и он.

— Ты красиво поешь. Почему я не видела тебя тут раньше? 

Она не спешит заводить новую трель, делая небольшую паузу — и люди не расходятся, ожидая продолжения. Которое, безусловно, будет.
С ним.

(У меня пока нет постов за Дорана, но как только появится, обновлю и вставлю сюда, а пока пусть будет этот)

Гладиаторские бои на Гьеди Прайм — часть традиции, их культуры и развлечение для гостей. Все показательное, исход фактически предопределен заранее. Даже несмотря на это, Фейд-Раута не позволяет себе сражаться спустя рукава. Он прекрасно понимает, чем все кончится. Разве есть шанс у раба, одурманенного эллакой, победить племянника барона — тренированного, в своем ясном уме, да еще и со всех сторон окруженного не только ценными уроками, но и самым лучшим?

Фейд-Раута уже не строит иллюзий. Старый кретин хоть и тратит на его содержание баснословную сумму солари, нанимает ему лучших учителей и тщательно следит, чтобы во время такого представления Фейд-Рауте не угрожала серьезная опасность, но придется ждать долго, чтобы занять его место.
Ничего, главное, чему научился на-барон — это терпение. Возможность не торопиться, наблюдать, делать выводы и собирать в своей голове ценную информацию. Дядя гордится им, будто бы ценным трофеем.
Никакого «смотрите, какой у меня замечательный, умный, красивый и талантливый племянник!».
Не это, не такими словами.
Все иначе.
«Смотрите, сколько усилий я приложил, чтобы вырастить своего драгоценного Фейда-Рауту!».

Перед никчемными дальними родственниками он хвастается вовсе не им, он хвастается собой, используя его. Фейд-Раута злится, хочет наказать его за такое самолюбование, но пока у него нет возможности. Дядя хитер, несмотря на то, с удовольствием на праздниках хлещет вино и жрет деликатесы как не в себя. Дядя наблюдателен и знает все, что происходит в его резиденции, несмотря на то, что вечерами запирается в своей комнате, чтобы очередной красивый мальчик, купленный на невольничьем рынке, его ублажал.
Фейд-Раута готов поклясться, что даже несмотря на плотно закрытую дверь, не пропускающей звуки, сквозь щели сквозит дым от благовоний с мерзким приторным запахом, расползаясь по всей резиденции не хуже самого отвратительного яда.

Фейд-Раута набрался терпения и подыгрывает дяде. Вежливо улыбается и любезен, представляя, с каким удовольствием отравленным кинжалом вырезает из его жирной туши все гравипоплавки — один за другим, а потом смотрит, как эта туша падает с грохотом на пол и барон корчится от яда, что успевает впитаться в его кожу.
Какая жалость, что это всего лишь мечты!
«Пока что», — напоминает себе младший Харконнен, уверенным шагом выходя на арену.

Раб уже его ждет, и на-барон касается колеса регулятора мощности щита. Он включен и гудит, напоминая Фейд-Рауте, что он относительно в безопасности. У раба только его половина. Кожа блестит оранжевым цветом в лучах их тусклого солнца. Дополнительный свет дают прожекторы вдоль арены.
Этим охочим до зрелищ гостям должно быть все идеально видно, так?

Фейд-Раута бросает беглый взгляд в главную ложу. Дядя уже восседает на своем месте. Между его губ, что расползлись в довольной и благосклонной улыбке, зажат тонкий мундштук курительной трубки.
Питер стоит за его правым плечом, щурит свои непроницаемо-синие глаза и поджимает красные губы. Звук гонга возвещает о начале боя.

Противник, одурманенный наркотиками, кидается на него моментально, но Фейд-Раута ловко ускользает от первой атаки. Хорошо сложенный мужчина, давно уже немолод. О нем говорили, что победил многих, в том числе и сегодня. Часто на арену выпускают рабов драться между собой. Даже без наркотиков. Каждый из них сражается за свою жизнь. Исключений нет — или ты покинешь арену сам в качестве победителя, или тебя вынесут вперед ногами.

Фейд-Раута слышит неистовый рев толпы и снова думает — этим все равно, кого унесут. Если бы погиб он, они были бы рады ничуть не меньше. Каждый хочет подняться по иерархической лестнице, вдруг бы барон назначил другого наследника? Его полубрат, отец Фейд-Рауты и Глоссу, уже давно мертв, других братьев не имеется. Глоссу не годится на роль наследника, барон Владимир Харконнен выбрал младшего.

Бой не слишком продолжительный, но достаточно зрелищный. Подойти к рабу не так легко, не говоря уж о том, чтобы проникнуть под щит кинжалом.
Фейд-Раута чудом уходит от двух атак — одна громко разбивается о щит, а вторая… Он ощущает легкий укол в районе плеча. Интересный финт. Быстрый удар, чтобы отвлечь, и в то же время медленный, чтобы задеть.
Сколько же дали ему эллаки? Меньше, чем обычно? Или этот мужчина уже привык к той дозе и никто не додумался ее увеличить?
Фейд-Рауту охватывает азарт. Бой обещает быть не таким скучным, как обычно.

Еще несколько движений, заставить его открыться незащищенной стороной. Рука с длинным кинжалом лежит вперед, почти касается оранжевой кожи, но раб уворачивается… Не подозревается, что левая рука на-барона уже проникла под щит. Фейд-Раута оставляет на нем легкую царапину, а затем прыжками отходит назад, не опуская оружия.

Десять. Мужчина снова несется на него, Фейд-Раута резво прыгает в сторону.
Девять. Он разворачивается, уже не так быстр, яд начинает действовать.
Восемь. Еще один шаг назад, и уголок губ поднимается в довольной улыбке.
Семь. Еще один рывок, но Фейд-Раута на этот раз блокирует удар кинжалом в правой руке, краем глаза следя за чужой левой.
Шесть. Снова резкий прыжок назад.
Пять. Дыхание предательски сбивается.
Четыре. Эта секунда, чтобы тыльной стороной ладони утереть пот со лба, он оседает на кожаной черной перчатке.
Три. Бежать у раба уже не выходит, он делает несколько шагов к нему.
Две. Остается только молча наблюдать.
Один. Раб падает с грохотом прямо на пол арены, взметнув вокруг себя желтоватый песок.

Фейд-Раута смотрит, как он корчится в агонии. Глаза закатываются, на губах выступает пена. Трибуны скандируют одно-единственное слово — «Добей! Добей! Добей!».

Он оглядывает их. Множество лиц, что с такого расстояния кажутся одинаковыми. Идентичные рты, изуродованные контуром криков, идентичные пьяные глаза, идентичные красные от возбуждения морды… Люди в большинстве своем теряют индивидуальность, стоит им сбиться в подобное глупое стадо с примитивными инстинктами и желаниями.

На-барон поворачивается к воротам и видит ту девушку, что помогала ему с кинжалами до выхода на арену. Видит ее взгляд, выражение лица, но та смотрит не на него, а на поверженного раба. Яд все сильнее расползается по его организму, кожа из оранжевой становится синей. Фейд-Раута мог бы дальше наблюдать, прежде чем дать толпе то, о чем они так просят с трибун. Оценить все побочные эффекты яда, запомнить, громко комментировать — самая интересная часть боя, в отличие от него самого, непредсказуемая. Эта смесь — новая, Фейд-Раута не знает еще всех эффектов, но…
Что-то в ее выражении лица заставляет его передумать. Девчонка кажется куда сложнее, интереснее и загадочнее, чем ему казалось. Она сообразительная и, возможно, хитра. Она может ему пригодиться.

Дальше он не колеблется, уверенным шагом подходит к гладиатору, садится на корточки и длинный кинжал с силой вонзает в грудь, прямо в сердце. Раб перестает дергаться и затихает, теперь уже навсегда.
Фейд-Раута снова встает, поднимает руки с кинжалами вверх, обозначая свою победу. Теперь, когда с церемониями покончено, он резко разворачивается и идет к дверям, где застыла фигурка Нерии Корр.
— Понравилось представление? — без каких-либо эмоций в голосе, внимательно на нее смотрит. «Да, я велел тебе никуда не уходить, но не запрещал выглядывать и смотреть», — говорит взгляд на-барона. Приказам девчонка следовать умеет, но и думать — тоже. Ценный ресурс, который стоит привлечь на свою сторону.
— Идем внутрь, продолжим наш разговор, — но сначала пусть осмотрят его царапину. На всякий случай. Она побаливает, пусть и не критично.

Июль. Середина лета. На улицах летающего наукограда, где находился научный комплекс «Челомей», расположенный на летающей платформе «Икар», царила духота. Виктор не любил жару, во всяком случае — не в городе, а в деревне, где он мог бы сходить на речку, умыться прохладной водой из колодца или просто присесть в тени дерева, пока по бумаге бы порхал карандаш, создавая эскиз очередного будущего робота, который потом перенесется в его лабораторию и команда приступит к воплощению мысли в жизнь. В деревне жара хотя бы настоящая, а не то, что здесь — парник, искусственный, идущий от асфальта и каменного мешка, называемого наукоградом. Но увы, сейчас отдых был также недосягаем, как и будущая свободная жизнь. Судя по тому, что Сеченов планировал и спустил приказ о разработке нейросети «Коллектив 2.0», их ждало будущее в цифровом рабстве, под эгидой просвещения, что несла бы эта разработка в массы.

Почти сразу Виктора насторожили некоторые тезисы, и ключевые функции, которыми должно было обладать это новое «детище» Сеченова — команде предлагалось разработать объединение людей и роботов в общее сознание, кроме того, для разграничивания прав в новой сети предполагалось также создать некие коннекторы, которые бы делали обладателя невидимым для остальных. Чисто технически, разумеется. И если ранее, молодой специалист, получивший такую высокую должность о которой мечтал каждый в Советском Союзе, боготворил Сеченова, подобно тому, как его коллега в смежном отделе, Лариса Филатова, почти боготворила профессора Харитона Захарова, входившего в золотую Сеченовскую когорту, то первым звоночком для него стало то, что в гражданских роботов, которых он же и разработал, требовали тайно от общественности встраивать боевой режим. Роботы должны были уметь вести рукопашный бой, а уж о том, что машина будет обладать силой в разы превышающую человеческую, знал каждый инженер, вынужденный подчиниться странной прихоти руководства.

Мало-по-малу, вокруг талантливого молодого инженера собралась небольшая группа людей, которые считали, что Сеченов ведет страну к неминуемому всеобщему рабству. Конечно, поначалу все опасения среди сплотившейся команды выдавались крайне завуалировано, ведь случись чего — и каждого из них объявят предателем Родины, и приставят к стенке, чтобы пустить пулю в затылок. Или, чего хуже — отправят на опыты, тестировать Лимбо на себе. Ведь только через Лимбо, по осторожным слухам от Ларисы, нервно теребившей краешек халата во время визита в их инженерку, пока можно было заставить людей делать то, что хотят высшие руководства. Петров лишь кусал губу и усиленно думал, как они могут остановить Сеченова, ведь прийти на ковер к начальству и сказать о том, что он ошибается — на смех поднимут! И, именно в таких долгих и тихих перешептываниях за созданием очередного робота с боевым режимом встроенным в алгоритмы по-умолчанию, родилась безумная идея.

12 июля была назначена выставка достижений Советского Союза в области робототехники, на которую обязали привезти как более распространенных ВОВ-А6 и РАФ-9 (ласково называемых в народе Рафиками),а также более узкоспециализированные модели — БР-1(более известную как БУРАВ) и НА-Т256 (Наташу). Конечно, туда хотели добавить еще и ЕЖХ-7, но в последний момент выяснилось, что она не поместится в помещение, предполагаемое для выставки. Пожалуй, если предполагаемых организаторов это и расстроило, то Виктору позволило выдохнуть с облегчением — в его безумной затее этот горнопроходческий робот мог стать непредсказуемой переменной.

Жара плавила асфальт, и даже то, что Икар безмятежно парил под солнцем, не спасало от маленьких капелек пота, что собрались под воротником накрахмаленной рубашки. Виктор обреченно выдохнул — хотелось сейчас бросить все и уехать в деревню. Ну, или хотя бы трусливо сбежать, прихватив Нечаева в охапку, скрыться от законов, запрещающих открыто целовать эти невероятные губы и ворчать на щетину, что приятно кололась. Но умом он прекрасно понимал, что даже если они сбегут (а червячок сомнения в голове противно так ехидным голоском заявлял, что капитан Нечаев скорее сдаст его, узнав о планах, чем согласится бежать), они не смогут быть в безопасности вечно — Сеченов все равно запустит Коллектив 2.0 и у него будут глаза и уши повсюду, а потому вернуть беглецов не составит никакого труда. Поэтому, подавив очередной тяжелый вздох и выискивая Сергея в толпе глазами, Виктор нервно облизал губы — сегодня они с командой переступали очень тонкую грань и все могло пойти не так. Конечно, каждый из команды знал свою роль в уготованном мероприятии, и точное время, когда нужно будет осуществить их план, только нервов Виктора это не отменяло.

Сквозь шум от галдящих пионеров, которых журила усталая девушка, очевидно, также непереносящая жару, над ухом послышался знакомый голос и нежная ладонь Ларисы тронула плечо:

— Игорь готов, все пройдет хорошо, не волнуйся.
— Знаю. Но волнуюсь, — честно отозвался молодой человек, играя на публику, и чуть повышая голос, чтобы не дай бог, их не заподозрили суровые бугаи, призванные охранять выставку, добавил — Привет, милая. Жарко сегодня, а? Паримся тут как в парнике, а все во имя науки.

Повернувшись и легко поцеловав запястье Филатовой, он лишь легонько, едва заметно кивнул, уже вперив взгляд за тех, кто появился в дверях и чувствуя как в животе все сплетается в тугой горячий комок ревности. Нечаев шел с Блесной (называть эту девушку по имени Виктор не хотел упрямо, будучи уверенным в том, что она хочет увести ЕГО Сергея), обнимая легко девушку за талию, и они о чем-то весело шептались между собой и с Алисой, лаборанткой из его отдела, посвященной в план. Среди всей этой безликой серой массы только Сергей выглядел единственным цветным пятном и по-настоящему живым, был его якорем, и чем ближе он был к Виктору — тем прочнее он чувствовал те нити, что удерживают его в реальности, на этой земле. Но вот, Блесна сжала руку мужчины, а внутри у Витора все словно стянули в один тугой узел, лишающий дыхания, отзывающийся набатом в голове. Ее пальцы были чужими — они касались того, что ей не принадлежит, они были подобны грязи, что пачкала собой идеально белую рубашку. Хотелось приказать Наташе  отбросить эту наглую пиявку от Нечаева, только одно слово и робот исполнит все, что Виктор пожелает, все, на что у него самого бы никогда не хватило духу. Алиса сидела на протянутой руке НА-Т256, так легко качая ногами, словно забыв о том, как легко этот робот может одним ударом переломить ее хребет. Петров сморгнул вставшую перед глазами непрошенную кровавую сцену и выдавил вежливую улыбку.

— Капитан Нечаев, рад Вас видеть. И вас, товарищ Муравьева. — на имени Екатерины его голос едва заметно обдал девушку холодком, впрочем та ничего не заметила, восторженно осматривая грузную НАТАШУ. Вздохнув тяжело, ощущая себя как в цирке, но перед этим успев обжечь Плутония горячим взглядом, в котором ревность просто клокотала, Виктор поднял датапад к груди и чуть махнул рукой, отдавая роботу приказ:

— Наташа, вторую руку, пожалуйста.

Что ж, если Блесна так хочет покататься на роботе, пожалуй, он это ей осуществит, если только она отлипнет от Сергея. Он мог приказать Наташе стряхнуть эту самозванку как пушинку, и притворно вздохнуть, ссылаясь на неосторожность девушки... Ха. Неосторожность. Чтобы член элитного отряда «Аргентум» — и был таким? Тут скорее, поверишь в Рафика-балерину. А все ведь почему? Да потому, что она лезет туда, где ее быть не должно. Рядом с ним ЕГО место, а она думает, что сможет его своровать? Не выйдет. Он не отдаст капитана этой дряни.

Книга в его руках — всего лишь бульварное развлекательное чтиво. Благо, не для юных английских дев, прикрывающих ключицы застегнутым наглухо воротом, собирающих волосы в пучок и скромно опускающих взгляды при виде мужчины. Так принято женщинам вести себя в этой стране пуританства. Прятать свою красоту за слоями одежды, а не подчеркивать ее дорогим шелком сари.
Женщины из рода Басу порой не знают слова «скромность». Видия предпочитает более скромный фасон (как и мама когда-то), но не гнушается распустить или красиво уложить волосы, расправить плечи и дерзко смотреть прямо в глаза любому мужчине.

Радхика пошла в нее — наряды старшей племянницы тоже не отличаются излишней открытостью, а в последнее время та и вовсе прячет подозрительной еще до свадьбы растущий живот. Не потому что ей стыдно за эту беременность, все дело в отце еще нерожденной девочки… Девочки ли? Насколько будет милостива Богиня после случившегося запрещенного союза? Насколько довольна Махакали столь стремительному началу Кали-юги — союз Басу и Дубей как будто бы первый толчок.

Союз, которому нельзя было случиться еще минимум лет пятьдесят, но глупые влюбленные идиоты решили, что им закон не писан.
Точнее, идиот там только один. Вскружил девчонке голову, заставив забыть о своем долге. А сам под ручку с сестренкой Камала ходит. Маленькая, наивная Амрита сменила золотые сари на красные и светится от счастья — будущая госпожа Дубей, как-никак. Смотрит на Раджа влюбленными глазами, полностью игнорирует то, что в глазах ее жениха нет ответных чувств.

Доран старается поменьше сталкиваться с Раджем Дубеем лицом к лицу — при виде его беспристрастной смазливой мордашки так и чешутся кулаки.
Жаль, жаль! Ему самому, как члену первой в Дюжине семьи и с подобной репутацией, многое простительно. Однако, едва ли в этом списке закроют глаза на разбитый нос махараджа. Не говоря уж о том, как бросит это тень на его девочек и — особенно — на племянницу.
Один плюс в этой нелепой поездке — есть время успокоиться и взять себя в руки, пока чей-то блудливый член не оказался отдельно от тела.

Если со старшими наследницами все ясно, как и с их статусом, то Сарасвати пользуется всеми преимуществами своего положения. Оголяет плечи, живот, питает слабость к полупрозрачным лиловым тканям. Подчеркивает свою распустившуюся красоту всеми способами. На такой, как его младшая племянница, отдыхает глаз. Доран гордится ее красотой, своеволием и решительным характером. Асур с ней, со служанкой. У Сарасвати наверняка была причина ее убить — хотя бы напоминание о том, как Дивия искала служанку в мужском крыле его дома, потому что она подслушала разговор.
После новостей от Видии стало ясно, какой именно.

Английские женщины совсем не такие. Скромные, забитые, тихие. Только вот знает Доран, что все это — сраная ширма. Такие леди покупают те самые вульгарные романы, прячут их под подушкой, а по ночам их тонкие девичьи пальцы прячутся в нижнем белье, заставляя своих владелиц кусать губы, чтобы сдержать стоны. Они хотят мужчин ничуть не меньше, чем шлюхи из Сохо.

Эта повесть в его руках — такая же низкопробная литература, как и все те романы. Развлекательное чтиво без претензий на глубокую мысль. Почитать детектив, впрочем, достаточно приятно. Доран не без удовольствия погрузился и в сюжет, и в отношения между двумя главными героями. Детектив и врач, которые вынуждены делить одну квартиру на троих. Сдержанные английские джентльмены, ха! Было бы куда интереснее, если бы один из них был ворчливым и недовольным жизнью слишком активно, а второй не знал бы слова «такт». Были бы куда более живые и интересные герои, которым приходится уживаться друг с другом. Потом бы поняли, что нет ничего эффективнее их работы.
Но англичане всегда казались Дорану скучными, поэтому чего тут еще ожидать?

В момент, когда Басу дочитывает последний абзац, дверь библиотеки открывается — он здесь уже не один. Доран не утруждает себя даже повернуть голову, пока взгляд не цепляется за последние слова на странице. Одновременно с этим — ровный, лишенный эмоций голос. Чистый английский, не слишком хорошо знакомый тембр.
Надо же.

Еще пара секунд — дочитать, а затем он все же удостаивает своим вниманием хозяина особняка. Поднимает голову, встречается с ним взглядом. Нахально усмехается, прежде чем заговорить.
— А вы уже забыли, лорд де Клер? То, что вы нам сказали, едва экипаж привез всю делегацию во главе с вами в эту глушь? Обнажили свое гостеприимство, велели чувствовать себя как дома. Я всего лишь веду себя в тех границах, которые вы обозначали, — Палач не сводит взгляд с его застывшего в спокойной маске лица, в противовес глядит дерзко и с вызовом. Уголок рта изгибается в вальяжной ухмылке.
Доран даже не думает менять позы. Однако, бережно закрывает книгу и осторожно кладет ее на стол — подальше от края и подноса. Чтобы не уронить случайно и, тем более, не испачкать. Книга же не виновата, что у нее настолько пресный и противный хозяин.

Огонь от камина все еще приятно греет ступни, а спине комфортно на двух подушках. Доран замечает взгляд генерал-губернатора в сторону подлокотников, стоит слегка все же пошевелиться. Уже не лежать, а принять положение, похожее на сидячее. Ничего удивительного, мебель скрипит, не привыкшая к такому обращению. Дерево плотное, едва ли Басу настолько силен, чтобы вслед за скрипом послышался деревянный и жалобный треск.
— Не переживайте вы так за свою драгоценную скамью. Я ломаю мебель только в двух ситуациях, а нынешняя от них очень далека, — Басу слегка закатывает глаза, а потом снова задерживает взгляд на лорде. — Я не голоден.

Даже не лжет. Почти. Есть ему правда не хочется, а про ужин он забыл, увлекшись чтением. К счастью, досуг оказался действенным — с книгой в руках Доран забыл про ветер во всех щелях. Про то, где он сейчас находится и по какой причине. Про то, как дискомфортно в непривычной и противной ему стране.
Не вспоминает об этом и сейчас, сосредоточив на хозяине особняка все свое внимание.

У них не было возможности пообщаться лично. Вот так, с глазу на глаз и без лишних свидетелей. Доран не сомневается, что де Клер вел переговоры с его сестрой, с этим незрелым придурком — Раджем. С драгоценной госпожой, разумеется. С Камалом. Едва ли доводилось продолжительно беседовать ему с Сарасвати, да и двум брахманам точно сказать ему нечего.
Однако, Доран не так давно приехал из Клифаграми, чтобы увидеть лично нового прихвостня королевы-старухи, которая родила детей, очевидно, от их религиозного Святого Духа.
Они с де Клером в лучшем случае перебросились, дай Богиня, пятью ничего не значащими фразами. В своих письмах Видия и Камал ему рассказывали про генерал-губернатора, но едва ли это заменит самое настоящее живое общение с одной из главных новостей за последние пять лет, верно?

Теперь он заинтригован.
Лорд де Клер представляет собой портрет типичного англичанина. Закрытый за семью печатями, кучей слоев унылой одежды и пресной мордой. Сдержанный, до омерзения спокойный в любой ситуации. Выбрал себе одну из самых завидных невест в Бенгалии, а когда та умерла у него на руках — ни слезинки не проронил. Ничего в нем не дрогнуло…

Однако же, Доран Басу не привык недооценивать своих врагов. Что-то да скрыто за этим всем. Его охватывает азарт — какие же грязные тайны и темные уголки души прячет лорд Кристиан де Клер? Что способно выбить его из равновесия, выпустить все это дерьмо наружу?
Пожалуй, на время пребывания в Англии у Басу нашлось еще одно развлечение. Куда интереснее, чем вся эта библиотека вместе взятая.

Цепкий, проникающий в душу взгляд скользит по де Клеру снизу вверх. Вопреки обыкновению, лорд выглядит достаточно домашним. Обычные черные брюки, свободная белая рубашка… Доран смотрит, как тот роется среди полок, и взгляд останавливается на ключицах, выглядывающих из-за ворота на завязках. Идеальная линия среди белоснежной кожи, а тонкая ткань.
Басу усмехается. Кажется, впервые в жизни не угадал. Он был уверен, что лорд де Клер — тощий, жилистый под слоями своей строгой одежды. Однако же, свободные волны ткани ложатся на его торс, скользят по нему и местами натягиваются при каждом движении. Недвусмысленно очерчивая мускулатуру под собой.
Ухмылка Дорана становится шире. Оказывается, этот ледяной сухарь неплохо сложен для мужчины своего происхождения.

— Раз уж мы оба здесь, я задам вам вопрос, — Палач первым нарушает повисшее в этой комнате напряженное молчание. Словно воздух, замирающий перед грозой и наполняющийся электричеством. — Почему вы настояли на том, чтобы я поехал с вами? Вы ведь утверждали, что госпоже Шарма здесь ничего не угрожает. Считаете, что Архат недостаточно хороший воин? Значит, вы мало изучали информацию о семьях Дюжины.
Вызов в голосе Доран даже не пытается потрудиться скрыть. Напротив, подчеркивает и выделяет. Бросает упрек ему в спину — как мало вы знаете о «своей» колонии, господин генерал-губернатор. Вопиющая ошибка.
Давай, де Клер. Удиви. Способен ведь, правда?

Болело все тело, сознание приходило волнами, свет раздражал, а еще вокруг были звуки, разные, что раздражало тоже. Сила волнами омывала его тело, поддерживая жизнь все то время, пока он пребывал в бакта-камере и космосе, в почти разрушенном спасательном модуле. Рен нехотя открывает глаза на звук голоса Хакса и смеривает генерала равнодушным взглядом. С одной стороны, ему бы не хотелось представать перед этим человеком в таком виде, беспомощным, без привычной брони и маски с модулятором голоса, но в данный момент у него не было выбора. Раздражение, злость, презрение — все это волнами исходило от Хакса, и Кайло задумчиво склоняет голову, прислушиваясь к данному коктейлю эмоций. Весьма необычно... Неужели весь этот спектр вызывался в мужчине только потому, что Рен имеет привычку крушить Финализатор? Уголок губ ситха насмешливо приподнимается вверх, его явно забавляет то, что Армитаж снова выставляет виноватым его, тут даже не надо обладать чувствительностью к силе, чтобы просто прочитать оппонента как открытую книгу.

— С огромным удовольствием предоставлю отчет мастеру, генерал. Приятно знать, что вы пришли справиться о моем здоровье.

Будь на месте его вечного противника кто-то другой, возможно бы и принял интонацию Рена за чистую монету, однако, Кайло не сомневался в том, что посыл и легкая издевка будут верно расценены и с удовольствием подпитается той тьмой и негативом, что Хакс излучал в астрономических масштабах.

***

— Повелитель, вы хотели видеть меня. Докладываю о происшествии на орбите Ди'Куара — «Непреклонный» не производил никаких маневров в сторону Сопротивления, они напали на нас совершенно внезапно, более того, пожертвовали одним никчемным человеком, чтобы подорвать корпус корабля. Впрочем, я уверен,  имело место диверсия и внутри, и, к чести генерала Хакса, я надеюсь, что пока я был недееспособен, он поймал эту мерзкую крысу, иначе... — желваки под маской ситха заходили ходуном, а гнев грозил выжечь нутро не хуже лавы Мустафара.

Сноук, не изменивший своей привычке появляться в виде огромной голограммы, слегка склонился к ученику, вслушиваясь в силу, и считывая все его эмоции и физическое состояние. Уродливое лицо недовольно скривилось: Кайло Рен был не в лучшей форме, чтобы продолжать свое обучение.

— Ученик, это происшествие серьезно подорвало твое здоровье, и пока что ты не способен завершить свое обучение. Я принял решение, ты будешь восстанавливаться на Арканисе. Под контролем генерала Хакса. Мой приказ не терпит оспаривания.

Ситх вскидывает лицо, скрытое маской на голограмму, чувствуя, как помимо привычной удушающей слабости, в нем загорается недовольство — он вполне мог восстанавливаться и на Финализаторе, к чему все эти ухищрения? Наказание? Чертова старая крыса! Он знал о том, что Сноук в курсе о страстном желании Рена убить его, удушить, скинуть с трона и самому занять место первого лидера, но... Все еще не готов. Пока нет. Но однажды, однажды он сделает это, и тогда ни одна шавка — будь то Сопротивление, будь о Хакс или прочие генералы — не посмеет вякнуть без его разрешения. А пока...

— Слушаюсь, Верховный Лидер. — равнодушно цедит Рен, ощущая спиной недовольство генерала, который также присутствовал при отчете. Немного неловко поднимаясь на ноги, мужчина стискивает кулаки и гордо распрямляет спину, блокируя боль, и зная, что это временная мера. Лишь в собственной каюте он мог немного расслабиться и вытянуться на койке, отпуская силу, в медитациях погружаясь во тьму, что урчала, подобно сытой кошке, принимая ситха в свои объятия, восстанавливая его резервы, которые были исчерпаны для поддержания жизни в носителе.

С одной стороны хотелось позлорадствовать, ведь теперь Хаксу не отвертеться от его компании, а с другой — равнодушно повести плечом. Этот человек его почти ненавидел, в то время как Кайло было все равно — и чужая злость его только подпитывала, ведь темная сторона очень благодушна к любым эмоциям. Иногда даже жаль, что генерал невосприимчив к Силе, ведь из него мог выйти неплохой ситх. А с другой — Рен не потерпел бы конкуренции. Ситхи всегда были одиночками, хотя, иной раз, его посещала мысль о том — были бы они сильнее, если бы объединились? Хотя, глядя на пример джедаев, которых сгубила их общность, убеждения ситхов становились логичными — будь один, будь сам за себя, и тогда тебя никто не тронет. И ты можешь дать отпор любому. К тому же... Зависть, ревность, и прочие негативные эмоции погубили бы ситхов, вздумай они собраться вместе, так что, пожалуй, даже хорошо. что он был один и был самым лучшим учеником. Хаксу лучше оставаться просто человеком.

Он молча подходит к генералу, останавливаясь буквально в нескольких шагах, ожидая дальнейших действий и указаний, в конце-концов, Арканис это его родной мир, а не Рена.

С самого утра дом пропах сандалом и дхупом — так начиналась подготовка к Дурга-пудже. Празднику, который должен был принести ощущение защищенности и покоя, напомнить, что Мать рядом и что под ее взглядом ничто дурное не случится.

Но Девия проснулась с четким, тревожным знанием: сегодня что-то пойдет не так. Предчувствие — липкое и настойчивое — преследовало ее весь день, будто тень, легшая на порог еще до рассвета. Оно не уходило ни после омовения, ни тогда, когда порог ее дома пересек Доран Басу, чтобы переговорить с господином Рай.

«Казалось бы, поместье Шарма сейчас — самое защищенное место», — иронично думала она, провожая взглядом господина Басу, — «но даже присутствие двух искусных воинов не сможет уберечь меня».

В голове моментально вспыхнули предостережения от Рэйтана и Рама. Махадева Рита-Шива и брахман были твердо  уверены в том, что Деви простится с жизнью, и, безусловно, ей стоило бы принять свою судьбу достойно. Вопреки собственным переживаниям, драгоценная госпожа не роптала на Темную мать за ее решение забрать свое дитя и вернуть в сансару. Но и смирения ей не хватало.

Девия хотела жить.
И готова хвататься за любую возможность выжить.

Одна из таких возможностей словно по великой удаче оказалась в ее руках — благодаря милости Дорана Басу, который решил передать дому Шарма вещь, которая стала для Деви чуть ли не реликвией — кханду ее брата Кайраса.

Сначала драгоценная госпожа не поверила своим глазам, сжимая в тонких пальцах увесистый меч брата. Когда началась бойня в Горной резиденции, она попрощалась не только с братом, но и с его вещами — с теми немногими напоминаниями о нем, что хранили тепло, с которым Кайрас относился к ней.

А теперь с легкой руки Дорана Басу…

…у нее оказалось напоминание о силе и смелости Кая, о его отваге и готовности умереть не только за сестру, но и за любого представителя дюжины.

К горлу подступил ком. Девия попыталась его сглотнуть, но от этих попыток становилось только хуже. Воздуха не хватало; она жадно ловила его ртом и невольно ослабила хватку — настолько, что кханда едва не выскользнула из рук. Подсуетившись, одной рукой она перехватила оружие снизу и прижала к груди, как самое дорогое в мире сокровище.

Если бы у Шарма спросили, что она готова отдать за любую вещь Кайраса, она бы без оглядки перечислила все шахты и рудники, которыми владела их семья, особняк, прислугу.
Все, что у нее было.
Лишь бы сохранить частичку его.

«Ты всегда был строг, но справедлив. Пытался дать мне самое лучшее, даже отправил учиться вдали от дома — хоть и переживал. Жаль, что я поздно это оценила».

Не было и дня, чтобы Девия перед сном не вспоминала разговоры с Кайрасом — и теплые, почти домашние, и строгие, полные наставлений. Он очень хотел, чтобы его сестра удачно вышла замуж. Он хотел процветания дюжины и всей Бенгалии. Но Темная Мать решила, что ему пора вернуться в Сансару.

— Благодарю вас, господин Басу, — едва слышно произнесла Девия, аккуратно огладив пальцами навершие.
Она не знала, как распорядиться этим даром: приказать прислуге привести кханду в надлежащий вид и хранить дома, подобно трофею, или — быть может — попытаться стать воительницей, подобно Махакали, и освоить искусство боя.
Мысли путались. Глава дома стояла на перепутье, не понимая, какой путь выбрать.

«В последнее время я все явственнее ощущала опасность. Может быть, стоит обратиться к господину Басу за помощью?»

Так Девия могла бы сохранить кханду не как реликвию, а как инструмент — тот, что позволил бы обеспечить собственную безопасность.

«В конце концов, Архат не всегда будет рядом», — эта мысль прозвучала в голове набатом. Подручный всеми силами оберегал покой своей госпожи, но Девия ясно понимала: она не сможет бесконечно полагаться на его защиту. А ее собственные навыки, увы, оставляли желать лучшего.

— Господин Басу, — медленно начала она, облизывая губы, — вы ведь не просто так решили отдать мне оружие брата, верно? — слова прозвучали негромко и спокойно.

Девия подняла взгляд на Дорана не сразу — сперва провела большим пальцем по холодной кромке, словно убеждаясь, что клинок реален и не растворится, как воспоминание, стоит лишь моргнуть. Лишь затем она посмотрела на мужчину: прямо, внимательно, без привычной мягкости.

— Я все думаю, как с ним быть, — призналась она. — Приказать привести в порядок. Повесить в зале. Смотреть издалека и помнить.

Короткая пауза. Дхак во дворе звучал громче, увереннее.

— Или… — Девия замолчала, собираясь с духом. — Или попытаться понять, почему он оказался у меня в руках. В последнее время мне казалось, что я слишком часто полагалась на других. А это… — она чуть прижала кханду к груди, — не то, к чему должна стремиться глава рода.

Она сглотнула, и голос стал почти неслышным:

— Я не хочу, чтобы этот меч был просто памятью. Не хочу прятать его, как прячут боль. Если вы сочли возможным вернуть мне кханду Кайраса… — она сделала паузу, подбирая слова, — значит, вы допускали и другой путь?

Никто из них никогда не знал Минцзюэ. Хуайсан именно поэтому не сменил выражения лица, продолжая смотреть на Усяня так, что невозможно было понять о чем он думает.
— Я спросил не об этом. — Хуайсан смотрит поверх веера. — История жизни Вэнь Нина мне мало интересна. Мне интересно — он жив или мёртв. Его тело функционирует как живое или он труп? Ты никогда не отличался несообразительностью, Вэй-сюн. — Переводит взгляд на лес. — И просто уводишь меня от ответа.

Выяснить это Хуайсан мог бы и сам, просто выяснять на примере было легче, чем искать все с нуля. Хорошо, что-то там было не так с ритуалами или чем ещё в детстве. Сабли клана Не тоже своего рода одержимость — при использовании они занимают некоторую часть разума хозяина и никто не знает, покидают ли они его когда-то.
Другое дело, что Вэй Усянь был обычно прямолинеен даже с врагами, а здесь юлит и прекрасно это понимает. Личность Мо Сюаньюя не могла в нем остаться, хотя вот тот, как раз, умел изворачиваться и Хуайсану пришлось повозиться, чтобы добраться до сути личности и наконец надоумить парня совершить жертвенный ритуал. Уходит от ответа чтобы что? Чтобы вынудить главу Не высказать в чем проблема? Нет никакой проблемы.

Хуайсан закрыл веер со щелчком, улыбнулся и указал куда-то в лес.
— Вэй-сюн, я не могу покинуть Некрополь, работы в нем всегда ведутся под присмотром глав с живой саблей. Так легче угомонить мёртвых духов.

Сейчас, правда, Хуайсан не был уверен, что его сабля была предводителем, как живая — Бася ещё не успела умереть, а её авторитет был непревзойден. Чтобы её успокоить, пришлось тогда проводить ритуалы подавления почти пять дней. Вероятно, она чуяла, что хозяин не умер в её понимании и никак не хотела засыпать. И сейчас весь зал Некрополя был увешан амулетами и заклинаниями, чтобы сабли не тянулись к живым — выдержать бой с безумным духом Хуайсан бы не смог на данный момент.

Возможно, башне Кои туда и дорога — лежать в руинах. Хуайсан не отказался бы это увидеть, а ещё желательно поучаствовать, но он только приподнял бровь. Складывалось ощущение, что Усянь воспринимал Минцзюэ как кого-то, потерявшего разум ещё при жизни, но дагэ считался одним из самых влиятельных глав в Совете, вряд ли это можно заиметь, обладая разумом, неспособным подавить ярость.

Хуайсан покачал головой, стукнул веером по ладони.
— Бася. — встретив непонимающий взгляд Усяня, он показал за спину кивком. — Она не успокаивается. Она не верит, что хозяин мёртв. — Собственно, так оно и было все эти пятнадцать или сколько лет, так что лжи тут не было. Почти. — Несмотря на то, что у нас есть истории с тем, что хозяин становился лютым и сабля умирала следом... Бася не умирает. Значит, она чувствует, что Минцзюэ жив. Это создаёт дисбаланс в Некрополе и моя сабля теряет авторитет среди духов и если они разбегутся — есть вероятность, что я не смогу их остановить и собрать. Я тебе рассказывал тогда, когда вы приходили ко мне с Ванцзы.

Да, будто довериться, рассказать страшный секрет клана Не (не было тут секрета, это общеизвестные истории про духи сабель, об этом рассказывали в тавернах со страшными глазами — про жуткие сабли клана, имеющие интеллект и собственный характер), страшная Бася, которую ещё при жизни Минцзюэ опасались все кругом — жива и беснуется, все ещё, даже после произошедшего в храме Гуаньин, все ещё сильна и жестока.
Кошмар, да. Как несчастному клану Не спасаться, ужас.

Не Цзуе все так же мирно стояла у колонны. Шёпот решительности — имя у неё появилось недавно, она ему соответствует, вот и сейчас Хуайсану вдруг захотелось дотронуться до рукояти, с саблей было спокойнее, она будто оберегала и поддерживала. Как брат.
Наверное, потому их имена оказались созвучны.

Птенцы в траве жалобно пищат. А-Лин над ними наклоняется, и ойкает — мама-птица налетает на него, яростно, громко чирикает. Клюёт в макушку, в лоб — и больно так!

— Эй, пошла прочь! — он кричит на неё, машет руками, но птица не слушается, бьёт воздух крылышками, летит на А-Лина, выпятив пушистую грудку. Хныча, он отступает от птенчиков — он же ничего плохого не хотел! Просто посмотреть! Потрогать… они такие маленькие, с головами на длинных шейках, все в смешном пуху.

— Дурацкая птица! — он кипятится, хватает с земли какую-то палку, бросает — и промахивается, палка улетает куда-то в кусты. И тут не получилось! — нижняя губа трясётся, слёзы на глаза наворачиваются, и А-Лин готов зареветь от обиды. Но он не будет… реветь! Громко плачут только маленькие дети, а он уже большой!  Ему уже пять лет! — яростно топая, он идёт прочь от дерева и птицы с её птенчиками, вот сейчас расскажет дяде, нажалуется, глупая птица будет знать!

— Ой! — и он врезается носом в какую-то девоч… нет, это мальчик. В белом с голубым одеянии, с белой лентой поперёк лба. Забыв свой гнев, А-Лин его рассматривает, чуть запрокинув голову — мальчик повыше его. Что за лента такая?

— Ты кто такой? — он хлопает сырыми ресницами, и невольно улыбается — у мальчика очень добрые глаза. Немножко как фиалки.

---

«Как фиалки, точно. И почему я забыл?» — от этих детских воспоминаний делается почти противно. В самом деле, что за слюни-сопли? Они уже почти взрослые, вон, даже пробовали вино! Ну, Цзинь Лин точно пробовал, а Лань Сычжуй в своих Облачных Глубинах, со всеми их правилами — да наверняка же нет! А Цзинь Лин утащил фляжку вина, и выпил её… в одиночестве. Было не очень вкусно, потом стало весело, он хотел поделиться радостью с дядей Яо, но Фея его остановила. И к лучшему, наверное — он быстро сдулся и уснул, а потом у него ужасно болела голова. Обнаруживший пропажу вина — и похмельного А-Лина дядя Яо, впрочем, его не ругал. Принёс водички, приказал принести наваристого супу, и предупредил, что алкоголь лучше разделять с кем-нибудь в компании, а не пить в одиночестве. «Ты ещё слишком юн для этого», — Цзинь Лин потёр киноварную точку на лбу — голова болела, и угрюмо вздохнул. Пить вино ему не с кем. Не с дядей Яо же. И не с дядей Цзяном! — ух, тогда с него от одной этой мысли все остатки хмеля слетели.

«И не с тобой, Господин Правила. У вас ведь запрещено пить вино», — он скептически смотрит, одну бровь приподняв, на то, как Лань Сычжуй откладывает на крышку миски мясные полоски.

— Ну и зря, — тонкие ломтики говядины дядя Ян обжарил на сильном огне, постоянно подбрасывая, и они стали хрустящими, упругими, но нежными, буквально тающими на языке. — Это же вкусно. И к тому же, — он усмехнулся, — дяд… наш повар говорит, что мальчикам нужно есть мясо, потому что от крахмала стоят только воротнички, — на зубах Лань Сычжуя как раз хрустнул лотосовый корень — само собой, лотосы были из Юньмэна, и уж каковы они на вкус, Цзинь Лин знает отлично.

— Пф-ф! Да разве это остро? Сразу ясно, не бывал ты в Юньмэне! В Пристани Лотоса такую лапшу даже младенцы за обе щёки уплетают! — неважно, что сам А-Лин острое хоть и любил, но большинство блюд Юньмэна были чересчур даже для него — Лань Сычжую здесь его всё равно не превзойти. А это ведь всего-то острая лапша от дяди Яна, её просто нужно правильно есть! И не пренебрегать ни единым из компонентов блюда. Там ведь не зря положено мясо — его лёгкий жирноватый вкус поглотит лишнюю остроту, смягчит творящееся во рту. Смеясь, Цзинь Лин потянулся к коробке, открывая бамбуковую фляжку с тёплым чаем.

— На, запей, раз уж так страдаешь, — молочный чай прекрасно спасает положение, проверено им лично. — Эй, ты чего? — несколько капель густого бульона всё-таки отлетают на отполированный пол тренировочного зала. Ну да и ладно, не Цзинь Лину же убирать, да и вообще, неважно это — тут Лань Сычжуя что-то перекосило чересчур. Слишком долго сидел в одной позе? Ну так надо же было размяться, прежде чем начинать есть! Не первый год же в заклинателях! Вот Цзинь Лин непременно бы вначале размялся… а что не напомнил Сычжую, то и что такого? Просто забыл! А для непрошеных советов он слишком горд, вот ещё, соваться…

— Погоди. Держись! — проворно отодвинув коробку для еды, что превратилась в поднос, он придвинулся к Лань Сычжую, подставляя ему плечо. — Вставай! — тот, кряхтя, навалился на Цзинь Лина. Разница в росте тут пригодилась — нагнувшись, Цзинь Лин дотянулся до задней части бедра Лань Сычжуя, и быстро нажал на нём акупунктурную точку.

— Как, стоишь? — одна нога точно должна заработать. Сейчас, дотянуться до другой… получилось! Потом ещё две точки по бокам коленных чашечек, и две точки на позвоночнике, на два пальца от талии, на два пальца от последнего ребра. Дядя Цзян показал ему однажды, как быстро направлять застопорившуюся энергию в меридианах, как раз после такого вот долгого сидения. Отругал сперва, правда, за то что Цзинь Лин не контролирует потоки энергий так, чтобы не испытывать дискомфорта, но потом будто бы сжалился. «Сжалился, ага», — синяки от дядиных тычков не сходили неделю. Но зато Цзинь Лин смог стоять, и ходить почти сразу же — ну и запомнил навсегда, как и где нужно нажимать в таких случаях.

«Дядя, а откуда ты это знаешь?» — дядя не отмахнулся, по обыкновению. Помолчал. Суровое лицо подёрнулось лёгкой гримасой, будто он вспомнил что-то, чего совсем не хотелось. Закат медленно догорал над Пристанью Лотоса, по воде бежали огненные блики солнца, дрожали широкие листья, свежо и тонко пахло цветами поверх сырости заводей. Дядя вёл его, восьмилетнего, с поля для тренировок, в главный дом.

«Ты ведь не целитель», — осторожно добавил Цзинь Лин, на всякий случай втягивая голову в плечи — дядя Цзян сейчас непременно съязвит.

«О, наш юный господин разбирается в медицинских техниках?» — ну, само собой, тот съязвил. «Или простым заклинателям не дано владеть и тем и другим?» — Цзинь Лин надул губы, фыркнул:

«Да что такого! Я же просто спросил!»

«Просто» он спросил...» — ну, сейчас начнутся нотации, обиженно подумалось тогда Цзинь Лину, но дядя продолжил немного изменившимся голосом:

«Когда-то твоя… мама придумала эту технику», — у Цзинь Лина забилось сердце — мама! Мама владела техниками лечения, он про это много слышал, но чтобы вот так, чтобы вот… — он немедля завертелся на месте, трогая набухшие синеватым точки на ногах и пояснице, заулыбался, рассмеялся, глядя на дядю Цзяна. Совсем не больно! Это ведь… мамино.

— Должно помочь, — с трудом вырываясь из воспоминаний, и прекратив смеяться, выдавил Цзинь Лин, убирая руки со спины Лань Сычжуя. Холод тренировочного зала обжёг повлажневшие глаза, он поспешил отойти, и сел поодаль, обняв колени.

— Доешь лапшу. Согрейся, тут холодно. Иначе уедешь от нас в соплях, все станут над тобой смеяться, — над Лань Сычжуем вряд ли кто-то станет смеяться. Не в Гу Су Лань. В Ланьлин Цзине — точно бы стали. Но Лань Сычжуй уедет. И всё станет по-старому.

— Тебе и без того досталось, — глядя в сторону, неуклюже заключил Цзинь Лин. Вообще-то, это скорее адептам его ордена досталось… но это уже никому не интересные детали.

Горячая вода обжигает нежную кожу ступней.
 
Одри медленно опускается в наполненную ванну и прижимается спиной к холодному мрамору. Вода плещется. Тихо, переливами, согревает. Но несущая волю Шепфамалума словно тепла не ощущает. Ее бьет мелкая дрожь, кожа покрывается мурашками. Обнимая себя руками, Одри пытается заземлиться — подсознательно пытается найти хотя бы один якорь и зацепиться за него, чтобы не поддаться эмоциям.
 
«Когда я была человеком, все было проще. Кто я сейчас? Монстр?»
В голове крутится одна единственная мысль, от которой хочется сбежать. Вместе с тем — и от переживаний, захлестывающих волной. Кажется, будто она находится под толщей воды. Пытается выплыть, чтобы надышаться воздухом, но ее крепко держат. За горло. И это Одри ощущает буквально — как сжимается костлявая рука Шепфамалума.
 
Сильнее.
Еще сильнее.
Чтобы она разучилась дышать и, наконец, умерла взаправду, отказалась от всего человеческого, что ей сейчас не чуждо.
 
«Да, ты — монстр».
Отдается набатом где-то на задворках сознания.
 
Одри практически не помнила, как тьма пробудилась в ней. Помнила только вспышку — ослепляющую, рвущую.
 

«Жгучая ненависть всколыхнулась из самой глубины, без имени и причины, будто всегда там была и лишь ждала момента. Боль прошила тело, выворачивая его наизнанку, дробя ощущения на сотни осколков. Чувств стало слишком много — они множились, давили, пытались разорвать ее изнутри».

 
Она не сопротивлялась им в тот момент. Впустила эти чувства, позволила им быть. Напитывалась, подобно земле после изнурительной засухи. Одри судорожно втягивает воздух и резко выпрямляется в ванне. Пальцы находят мочалку почти вслепую. Она сжимает ее так, что побелели костяшки, и с силой проводит по коже предплечья.
 
Скрип.
Жжение. Еще раз — по плечу, по груди, по ключицам. Сильно, до боли, до покрасневшей кожи, словно можно стереть произошедшее, содрать с себя эту силу, эту чужую волю, этот отпечаток. Вода мутнеет от резких движений, плещется через край.
 
— Неправда… — срывается с губ хрипло. — Я не…
Она не заканчивает фразу. Потому что не знает, кем не является теперь.
 
Стук в дверь звучит неожиданно, глухо, будто из другого мира. Одри замирает. Мочалка выскальзывает из пальцев и тонет у дна.
 
— Одри? — его голос — Давида — она узнает из тысячи. Из-за двери он доносится приглушенно и осторожно. Сердце болезненно сжимается. Из всех возможных свидетелей именно он сейчас кажется самым страшным. Не из-за осуждения — из-за того, что он может увидеть ее в момент слабости. Одри медлит, прижимая ладонь к груди.

— Я… — голос подводит, ломается. — Входи.  — как бы сильно Одри не старалась храбриться, она понимает — без него, его чуткого взгляда, теплых прикосновений не сможет справиться. В конце концов, ей хочется с кем-то поделиться переживаниями, чтобы не нести эту ношу самостоятельно.
 
«Ты же бессмертный, — думает она, мысленно обращаясь к Давиду, — и, уверена, сможешь понять меня».
 
Когда дверь приоткрывается с тихим скриптом, она переводит взгляд на своего демона. Улыбка — слабая, вымученная — едва касается губ. Одри не может не улыбаться, видя его.
 
— Я… Я хочу поговорить. Я не понимаю, что со мной происходит, и это пугает. — медленно начинает Одри, прикрывая округлую грудь руками, — Сегодня я могла бы погибнуть. Наверное? — вопрос звучит неуверенно. К горлу подступает ком. Умереть. Опять. Осознание приходит лишь после того, как она произнесла это вслух.
 
—  И я испугалась не самой смерти, — голос дрожит, но Одри не отводит взгляда. Слова даются тяжело, будто каждое приходится вытаскивать из-под воды. Она делает неглубокий вдох, ощущая, как грудь сжимает знакомая, вязкая тяжесть — отголосок того самого давления, той силы, что тогда удержала ее над пропастью. — когда в меня ударили… — Одри запинается, сглатывает. — Я почувствовала боль. Настоящую. И на секунду подумала, что всё закончится. Что это правильно. Логично.А потом внутри что-то вспыхнуло. Не страх. Не инстинкт самосохранения. Ненависть. Чистая, ослепляющая.
Перед глазами на мгновение снова встает скала, пустота под ногами, резкий рывок вверх — и ощущение вседозволенности, от которого до сих пор мутит.
 
— Я позволила ей, Давид, — тихо говорит Одри. — Не сопротивлялась. Мне казалось, если я отпущу контроль хотя бы на миг, все закончится быстрее. Но вместо этого… — она замолкает, подбирая слова, и едва заметно качает головой. — Я взлетела. А они… — короткая пауза. — Они смотрели на меня так, будто я не должна существовать. И знаешь, что самое страшное? В тот момент мне было все равно.
 
Губы подрагивают. Она опускает взгляд на воду, где еще видна мутная рябь от ее движений.
 
— Я боюсь, что это повторится. Боюсь, что в следующий раз мне будет легче. Что эта сила станет привычной. Что голос… — Одри прикусывает губу. — Что он перестанет казаться чужим.
 
Она снова смотрит на Давида — открыто, уязвимо, без защиты.
 
— Я не знаю, где теперь проходит граница. Между мной и тем, что во мне живет. И если я ее потеряю… — голос срывается на шепот, — я не уверена, что смогу вернуться. — Одри замолкает. В ванной слышно только тихое плескание воды и ее неровное дыхание. Она не просит утешения — лишь возможности быть услышанной.
 
— Скажи мне, — наконец произносит она, почти беззвучно. — Это… можно пережить?