Пробку я выдернул пальцами. Звук щёлкнул в невесомом воздухе особенно громко. Сделал большой глоток прямо из горлышка. Обжигало. Непривычно слабо, но приятно. Вязкое человеческое опьянение, к которому мне нужно было бы залпом осушить ящик, чтобы хоть что-то почувствовать. Но дело было не в градусах. Я сел на высокий стул, уселся поудобнее, опёрся локтем о стойку и посмотрел на зал. Спящее царство. Растёкшиеся по диванам солдаты конца света: секретарши, офисные клерки, подвыпившие менеджеры, пара девчонок в блестках, застывших в нелепых позах. Чья-то рука свисала с подиума, чьи-то туфли лежали отдельно от владельца. Музыка продолжала биться в динамиках, как пойманная муха о стекло. Я помнил как кто-то, вопреки всему, все ещё пытался цепляться за реальность. Из дальнего угла донёсся сдавленный, сбивающийся шёпот — истеричная молитва. Слова спотыкались, мешались, превращались в бессвязное бормотание о Боге, дьяволе и конце света. Кто-то другой — ближе к входу — лихорадочно нажимал на кнопки телефона. Экран вспыхивал, гас, снова вспыхивал. Сети не было. Ноль палочек. Ничего. Хотя ещё минуту назад мир за дверьми бара кипел, звонил, пульсировал.
Теперь — тишина. Замкнутая стеклянная банка с коллекцией уснувших людей. Я сделал ещё один глоток, чувствуя, как пламя алкоголя на секунду заглушает другое пламя — то, что застряло где-то между рёбрами, там, где люди помещают сердце. Бордовая аура вокруг меня постепенно тускнела. Цвет сворачивался, стягивался к коже, исчезая, как вырубающийся неон. Клыки прятались, черты лица сглаживались, мышцы возвращали человеческую мягкость. С каждой секундой я вновь становился тем, кем привыкли меня видеть: относительно нормальным, относительно безопасным, относительно «своим».
Относительным человеком для абсолютного ублюдка.
Феликс.
Я запрокинул голову, уставился в потолок, где всё ещё бесновались световые пятна. Как к нему теперь относиться?
Как к раздражителю?
Как к врагу?
Как к… магниту, от которого хочется оторваться, но чем сильнее рвёшься — тем больнее тянет.
Меня к нему тянуло до абсурда. По-детски, по-идиотски, по-болезненному честно. Хотелось вцепиться руками в его рубашку, в кожу, в кости, в саму сущность. Хотелось трясти, пока он не рассыплется, и собирать заново — уже под себя. Хотелось проверить, где заканчивается его игра и начинается то, что он никогда не отдаст никому. Но как можно хотеть того, кто так нагло демонстрирует свою независимость от твоей тьмы? Кто идёт к выходу, даже не оглядываясь, зная, что ты всё равно пойдёшь следом. А я не пошёл. Я сделал ещё один глоток. На языке по‑прежнему стоял вкус его поцелуя, вперемешку с моим бурбоном и древней кровью. В чужой наглости было слишком много свободы. В его бесстрашии — слишком много выбора. Он действительно не боялся меня. Не притворялся. Просто… не боялся. Не относился ко мне серьёзно настолько, насколько я привык. До этого момента мне казалось, что мир делится на тех, кто меня боится, и тех, кто ещё не понял, что должен. Феликс не попадал ни в одну категорию. И это бесило. И завораживало. Что теперь с ним делать? Счесть угрозой и убрать? Счесть союзником? Игрушкой? Равным? Я посмотрел на ближайшее уснувшее лицо. Ресницы дрожали во сне. Из приоткрытого рта стекала ниточка слюны. Они даже не поймут, что были свидетелями чего-то, что вообще не укладывается в их картину мира. Феликс уже ушёл. Оставил меня среди вырубленного зала, как ребёнка среди сломанных игрушек. Будто проверял: рванусь ли я за ним, или останусь сидеть среди осколков своего шоу, делая вид, что мне так и надо. Я остался.
— Иди к чёрту... — тихо сказал я в воздух, не уточняя, кому именно это адресовано. — Иди к чёрту, Феликс.
Бурбон обжёг горло сильнее, чем в первый раз. Я поставил бутылку на стойку, крутанул её пальцем, глядя, как янтарь закручивается в воронку.
Как к нему относиться? Наверное, никак. Наверное, просто позволить этому притяжению существовать. Не давать ему имени. Не признавать. Не подкармливать, но и не резать по живому. Пусть гложет. Пусть зудит где-то в глубине, напоминая, что не все во Вселенной подчиняются моим правилам.
Я скользнул взглядом к дверям, за которыми он исчез. В груди противно шевельнулось желание встать, бросить бутылку, догнать. Я сделал наоборот. Медленно, с остервенелым упрямством, поднял бурбон и отпил ещё. Зал, полный бессознательных тел, казался сейчас честнее любого переполненного клуба. Ни лжи в глазах, ни фальшивых реакций. Тишина. Музыка, бьющаяся о стены, как застрявший в черепе шум.
— Платить буду я, говоришь... — пробормотал я, глядя на спящих. — Хорошо. Счёт так счёт.
Счёт за бутылку. За сорванное шоу. За собственную глупую, непродуктивную тягу к существу, который не боится демона. За то, что я не пошёл за ним. В воздухе что-то изменилось... Я почувствовал его ещё до того, как он открыл глаза. Не звук, не движение — перекос. Как будто в ровную, мёртвую гладь зала кто‑то бросил чёрный камень. Воздух на секунду стал вязким, тяжелым, как перед грозой. Шум музыки отодвинулся на второй план, будто играла уже не здесь, а где‑то из чужой комнаты за стеной. Я медленно оторвал взгляд от бутылки.
Он лежал на полу, вполоборота, щекой к липкому паркету. Обычный мальчишка — лет двадцати пяти, не больше. Тонкие запястья, худые плечи, рубашка, насквозь пропахшая потом, алкоголем и дешёвыми духами, которые не он на себя вылил. Лицо типичное: таких тысячи. Таких не запоминают. Но теперь в нём было что‑то, что запомнить невозможно не захотеть. Грудная клетка дёрнулась. Раз. Второй. Руки сжались в кулаки. По позвоночнику прошла волна, выгнув спину, как будто куклу дёрнули за неправильно пришитые нитки. Потом он просто сел. Плавно. Без этого человеческого хаоса пробуждения — без моргания, кашля, попытки понять, где он и что произошло. Сел, как включился. Повернул голову в мою сторону. И улыбнулся.
Я знал эту улыбку. Не конкретно её — породу. Когда за человеческой маской внезапно проступает что‑то старое, терпеливое и сильно уставшее от цирка под названием «люди». Когда глаза не совпадают с возрастом лица. Именно глаза выдали его окончательно. Глаза остались того же цвета, но взгляд потемнел, словно кто‑то погасил в глубине свет. Человеческий испуг, растерянность, паника — всё исчезло, как пыль, вытертая одним движением. Осталось спокойствие. Неприличное, неправильное спокойствие для того, кто только что лежал в отключке посреди полуразрушенного клуба. Я поставил бутылку и чуть наклонил голову, разглядывая его. Один из них нашёл путь. Ну здравствуй. Он поднялся на ноги без единого лишнего жеста. Ни шаткости, ни головокружения. Тело слушалось его слишком послушно, слишком охотно — как новая перчатка, ещё не успевшая растянуться. Парень отряхнул рукав рубашки — машинально, по инерции воспоминаний хозяина, — и пошёл ко мне, лавируя между телами. Я следил за каждым шагом, прикидывая, на каком моменте удобнее всего вырвать ему сердце. Пальцами — насквозь, между рёбер? Или аккуратнее: сначала переломать шею, а уже потом заняться разборкой пассажира. Можно было просто выдернуть его наружу, заставив вылезти из тела, как крысу из норы, но это создало бы ещё один бесполезный труп. Мальчишка не виноват, что через него кто‑то нашёл щель в моём маленьком представлении.
Демон остановился в паре шагов. Поднял на меня взгляд — всё такой же пустой человеческий по форме, но наполненный другим содержанием. И… опустился на одно колено. Медленно, без тени унижения. Как будто выполнял старый, знакомый ритуал. Левое колено коснулось пола, правая нога осталась согнутой. Спина прямая. Голова чуть склонена в знак признания, но не рабского поклонения.
— Малек, — голос прозвучал низко и непривычно чисто для этого горла. Вибрация, знакомая по другим мирам, вселилась в плоти связок, сделав каждый звук чуть тяжёлым. — Я пришёл предложить тебе союз.
Он поднял глаза, и на этот раз в них мелькнуло что‑то, напоминающее азарт.
— Этот мир трещит, — продолжил он. — Ты сам его подталкиваешь. Другие тоже. Путь открыт. Я могу стать твоей правой рукой. Твоим голосом среди тех, кто ещё спит. Твоим проводником в те уголки, куда ты пока не заглядываешь.
Парень говорил, а я смотрел на его шею и думал, с какой стороны удобнее перерезать ему позвоночник, чтобы не испачкать себе одежду. Вырвать сердце сейчас — значит послать ясный сигнал: никто не смеет вторгаться в моё пространство без разрешения. Особенно такие, как он. Слишком уверенные, слишком инициативные. Один жест — и его сущность вылетит из этого тела с визгом, а оболочка захлебнется собственной кровью, так и не поняв, что произошло.
С другой стороны… позволить ему высказаться — значит понять, как далеко они уже забрались. Раз уж один из них нашёл путь сюда, через эту незначительную трещину реальности, то где‑то скребутся и остальные. Убить каждого — долго и скучно. Использовать — куда интереснее.
Я медленно сполз со стула, поставив ноги на пол, ощущая под подошвами липкую смесь разлитого алкоголя и человеческой беспомощности. Встал, взял бутылку за горло и сделал ещё один глоток, не сводя с него глаз. Он стоял на колене и ждал. Настойчиво, но терпеливо. Как будто был уверен, что я не раздавлю его, не выслушав. Как будто знал, что я люблю сначала слушать, а потом рвать.
— Союзником, значит, — протянул я, обводя взглядом занимаемое им тело. — В таком… скромном сосуде.
Губы парня дёрнулись в тени улыбки.
— Времена изменились, — ответил он. — Иногда удобнее прятать кинжал в самом незаметном чехле. Этот мир верит в молодые лица. Им открывают двери. Им доверяют секреты. Они ещё не успели стать угрожающими.
Я промолчал. Внутри всё ещё вспыхивали отголоски недавнего поцелуя, запах Феликса, его голос, его насмешка. Вся эта сцена с коленопреклонением на их фоне выглядела особенно абсурдно. Один уходит, не оглядываясь, уверенный, что я пойду за ним. Другой встаёт на колено, уверенный, что я приму его сторону. Все вокруг прекрасно знают, чего я стою. Все вдруг очень хотят быть рядом. Я наклонился вперёд немного, так, чтобы наши взгляды оказались почти на одном уровне.
— Ты очень вовремя объявился, — сказал я тихо. — И это меня настораживает.
Я мог вырвать ему сердце прямо сейчас. Это было бы просто. Красиво. Одним точным движением. Но я отложил удовольствие.
— Встань, — бросил я, отступая на шаг и покручивая в пальцах бутылку. — Раз уж нашёл путь — говори. Я дам тебе возможность высказаться.
Пока что — только возможность. То, останется ли его сердце на месте после того, как он закончит, я решу чуть позже.
