Зимний ветер Старой Эпине встречает Катарину колючим поцелуем, едва ее нога касается брусчатки замкового двора. Она не смотрит на Лионеля, отпуская его руку чуть раньше, чем положено по этикету. Ее взгляд скользит по фасаду замка, впитывая каждую трещину, каждый камень — свидетелей ее детства.
Ей страшно. Что будет, потом, если грянет мятеж? Замок конфискуют? Отдадут земли кому-то из вассалов или вообще кому-то из "нового дворянства"? Мятежников казнят, а их портреты, письма, даже та дурацкая бутоньерка, что она дарила Роберу,все отправятся в огонь?
Что будет, если мятежники преуспеют, она старается не думать. Если это случится, семейное наследие будет волновать ее в последнюю очередь.

Словно в ответ на ее мрачные мысли в дверях замка появляется Мишель. Маркиз Эр-При. Ее черноволосый, вечно улыбчивый кузен. В его карих глазах, обычно чуть прищуренных в усмешке, сегодня прячется тревога. Он стремителен, как впрочем и всегда, но в движениях ей чувствуется некая нервозность.
Или же Катарина слишком себя накручивает...

— Катари, — он не кланяется, лишь берет ее руки в свои, и в этом жесте — вся история их родства, вся боль раздора, который длится уже больше года, с момента ее замужества. — Мы не ждали тебя так скоро. Но тем радостней. Мать будет счастлива.

Мишель целует ее в щеку, и этот поцелуй ощущается таким же колючим как холод минуту назад. Она чувствует, как он смотрит на Лионеля, чуть вопросительно. Потом он отпускает ее, на его лице наконец появляется улыбка. Но она-то с детства знает, как хорошо иногда он может притворяться, и видит, что улыбка не добралась до его глаз.

— Прошу, входите, грейтесь. Здесь, в предгорьях, эта проклятая зима каждый раз выедает душу. Катари, ты точно замерзла насмерть. Сейчас распоряжусь насчет вина.

Он поворачивается, делая широкий, приглашающий жест к двери, но его внимание уже не с ней. Он отступает на шаг, его движение кажется естественным, будто он просто уступает ей дорогу, но сам идет к Савиньяку. Катарина тут же делает вид, что поправляет платье, давая им эту иллюзию уединения.

Мишель кладет генералу руку на плечо с видом старого приятеля, но в этом жесте не видно ни дружелюбия, ни легкости. Он отводит его на пару шагов в сторону, и наклоняется к его уху.

– Хорошо, что ты привез ее сюда, подальше от Олларии и от Алвы. Пусть хоть немного побудет в покое. Я знаю, герцог твой друг, но то, что он делает с Катари...

«Роберу Эпине...»
Как любопытно это звучит. Как неожиданно.

Рассветное солнце украдкой заглядывает в кабинет Ворона, падая прозрачными лучами на заваленный пергаментами стол. Он не слишком привержен порядку в таких мелочах. Здесь всё то, что нужно. Где-то с правого края стоит кубок из алатского стекла, ещё хранящий в себе остатки тёмно-красной жидкости. На другом краю возвышается виновница торжества - бутылка «Чёрной Крови», которую он приговорил в одиночку. Но одну разве считают? Вино у кэналлийца в крови. А у Ворона - пламя Заката.

Робер Эпине.Внук Анри-Гийома, четвёртый в списке сыновей маркиза Эр-При Мориса Эпине. Самый далёкий от власти Повелителей Молний, и принятия каких-либо решений. Когда твой дед - ярый союзник свергнутой Королевы, мечтающий о возмездии и справедливости, быть не при делах удобнее всего. Сердце Анри-Гийома по-прежнему горело ненавистью к обидчикам, с той же силой и яростью, но сердце не вечно, оно стареет, а при таких чувствованиях изнашивается в два раза быстрее. Настроения в семье вполне определённые. Как и у Окделла. Последнему не повезло, сын у него только один и тому едва одиннадцать лет исполнилось. Будь у надорского владетеля столько же отпрысков, способных держать клинок, сколько у Мориса, они бы уже стояли за спиной своего отца ровной стрункой. 

«Эпине...» - Рокэ выводит имя на пергаменте и оставляет так, без какого-либо личного.
Сколько раз он слышал это от Катарины. Моя Эпине, моя Эпине!.. Она любила свою семью и эта связь с детством так и осталось неразорванной. Хотя она ещё юна, у неё ещё будет шанс. Собственно, он почти представился, сам накручивает на её запястья стальные узлы, один за другим. Когда они пережмут ей руки, тогда прыснет кровь - и её уже будет не смыть.

Рокэ отваливается на высокую резную спинку кресла и бросает перо в сторону, расплескав остатки чернил на кончике. Ни одна из тёмных капель не попала на имя достославных Повелителей Молний, но зато щедро окропила всё вокруг них.

У Робера нет титула, он последний. Перед ним трое старших братьев, что может пойти не так?.. Ушедшие, какая знакомая история! Самый младший, самый последний, всего лишь мальчишка, до которого никогда не дойдёт очередь. Единственный шанс вырваться - военная карьера. Хотя есть же ещё и прочие, об этом можно подумать. Но молодой человек выбирает армию и кавалерию. Забавно, он тоже ладит с лошадьми, и, говорят даже с самыми буйными. В списке пяти лучших в Лаик. Друг Эмиля Савиньяка. Частично даже Лионеля.
Сколько любопытных нитей. И ещё больше условностей.

Перепачканный пергамент сминается в герцогском кулаке. Сначала он полетит на пол, а потом Хуан отправит его в камин. Синие глаза скользят к окну, бесцельно глядя на открывающийся там вид. Вытравить из буйных голов Повелителей Скал и Молний идею о возрождении Талигойи невозможно. Пожалуй, даже явись в Кэртиану Создатель собственной персоной - и Тот не сумел бы разубедить обезумивших в чувстве собственной правоты слепцов. Такое выжигает только Закат - чудовища выедают живую плоть, как выскребают мёртвые яйца. Но, возможно, есть шанс помешать грядущему мятежу? Каким либо способом. Сейчас слухи всего лишь слухи. Недовольства Людей Чести - вещь для Талига не новая, и уже, пожалуй, закономерно традиционная, почти четыреста лет. До начала активных действий ещё есть какое-то время. Значит потенциального врага можно попытаться отговорить. Или перебить ноги, чтобы не дать уйти. 

Рокэ выпрямляется, снова беря в руки перо. Новый пергамент, лучшие чернила.

«Роберу Эпине» - кто бы мог подумать, что он станет писать младшему из потомков Анри-Гийома? Может быть, это удивило бы отца. Хотя Алваро Алва умел не взирать на разногласия, когда дело касалось судьбы целой страны и целого народа. Все Алва умели. Осталось понять, способен ли на это кто-нибудь из Людей Чести. Может быть, хотя бы у одного есть шанс?

Сударь,

Весна в окрестностях Олларии хоть и не так хороша, как в Эпине, но не менее вдохновляющая. Узнав о вашем приезде в родные края, хочу засвидетельствовать вам моё почтение и пригласить на прогулку вокруг развалин  Аббатства Ноха.
Седьмого дня Месяца Весенних Ветров, в полдень.

Ворон

Он запечатывает пергамент синим воском и оттиском дома Алва и дёргает за шнурок. Через пару минут появляется Хуан.

- Мой добрый друг, -  Алва улыбается безупречной улыбкой, протягивая управляющему письмо. - Вина!

***

Коня, которого он приобрёл совсем недавно, буквально отобрав у коневодов, хотевших убить несчастного, он назвал Моро. Чистокровный мориск, чёрный как самая глубокая ночь. Ему сказали, что конь - убийца, что за свою недолгую лошадиную жизнь не признал ни одного всадника. Но Рокэ хватило лишь раз заглянуть в чёрные глаза, чтобы понять - теперь они связаны. Моро принял своё имя, и принял Рокэ совершенно так же - с первого взгляда. Пронзительный, сосредоточенный,  друг в друга - сапфировый и ониксовый - и всё становится более чем понятно.

Скакать по просторам от Олларии до Нохи Моро нравилось. Он рвался в карьер, веселился, а Рокэ не сильно пытался ему воспротивиться. Убийца превратился в жеребёнка, а на нём путь от дворца до развалин преодолевался во много раз быстрее, чем на гвардейском, по снегам, отстреливая собственных палачей.

В чёрно-синих цветах верхом на чёрном мориске, Алва контрастирует с расцветающей весенней природой, как проклятье с Рассветными садами. Стоит заехать на территорию развалин - той части Нохи, что уже не действовала и за многие последние годы стала эпицентром дуэлей и тайных встреч, - как тут же, откуда ни возьмись, к нему вылезают коты. В здешних местах их действительно много, при чём самых разных. Когда-то эсператисты забивали бедных тварей камнями, окрестив нечистой силой. За то твари окружили последователей Создателя плотным кольцом. Оцепление, не иначе. Понять бы ещё, чем обернётся.

Рокэ усмехнулся, глядя на кошачью дюжину, разнящуюся величинами и упитанностью, выползающую на камни и пристально наблюдающих за едущим Вороном. В их рассечённых узкими зрачками глазах читалось откровенное любопытство. Похоже, они собрались встретить его. Что ж, вот так и рождаются слухи об «исчадии Леворукого». Лэйэ Анэмэ, может они и правы...

Моро с вальяжным достоинством выходит из-за полуразрушенной стены как раз в тот момент, когда где-то в часовне начинается полуденный перезвон. Глядя из-под полей чёрной шляпы, украшенной синим пером, Рокэ улыбается одним губами, видя на другой части площадки Робера Эпине.

- Приветствую, сударь, - его голос звучит довольно благосклонно, Ворон натягивает поводья, останавливая Моро; конь прижимает уши к  голове, но от шипения воздерживается. Тот ещё кот! - Погоды нам благоприятствуют, неправда ли?