Тонкие губы Витторио дрогнули в сдержанной усмешке, когда юноша, совершенно в манере дзанни, продемонстрировал свою готовность угождать дамам, как он неосмотрительно назвал этих двух гарпий, с его появлением замолчавших и принявших вид кротких голубок.
В серых глазах Вито мелькнул огонёк беззлобной зависти того сорта, что не проистекает из какого‑то чувства соперничества, а лишь является конечной формой сожаления о прошедшем. Завидовал он юношеской самоуверенности «будущего первого любовника» и той отчаянной лёгкости, с которой тот присвоил себе небезызвестную в городе фамилию. В том же, что это именно так, Витторио не сомневался. В актёрской среде редко кто жил под своим именем.
Разве что оно было столь же звучным, как Манжафуоко, и намекало о том, что среди предков досточтимого господина, носившего эту фамилию, были циркачи‑огнеглотатели. Сам же Джанфранко Манджафуоко если что и глотал, то вино. И напивался обыкновенно до скотского состояния. А поскольку заливал он всякое горе и выпивал по всякому радостному поводу, трезвым последние недели бывал нечасто.
И уж точно не мог быть таковым ни вчера, ни позавчера, с того самого дня, как Армандо Лонги не явился на репетицию, а посланный за ним мальчишка прибежал перепуганный и сообщил, что дом Лонги заколачивают люди скабино, что означать могло только одно — туда наведалась за своей жатвой курносая.
Впрочем, был пьяным или не был их директор, когда встретил этого молодого человека, про нужду театра он не забыл. А вот им теперь следовало забыть о своих чувствах к Армандо и принять новичка так, как некогда в этих стенах приняли каждого из них, такого же нужного со всем тем, чем одарила его или её природа — красотой или выдающимся носом, легковесностью птички или умением подражать голосу и манерам всякого.
Витторио кивнул не столько маленькому этому представлению, сколько собственным мыслям, хлопнул себя по ляжкам и вытянулся, выпрямляясь, чтобы казаться выше, хотя и понимал уже, что на сцене их разница в росте будет прекрасно играть в пользу каждого. И ему не придётся чуть ли не пополам складываться, чтобы быть на голову ниже Армандо, который был лишь на пару пальцев выше Марины, отчего любовниц обычно играла Пепина, рядом с которой любой мужчина, даже Витторио, мог почувствовать себя высоким.
— Что ты уже играл? — перешёл Вито к делу. — Нам надо выступать уже сегодня и не разочаровать нашего покровителя, его друзей и остальных зрителей.
Среди известных пьес, каковые ставили повсюду, должна была найтись хотя бы одна, слова которой знали все здесь присутствующие и те отсутствующие, кого перед репетицией просто уведомят о том, что будут играть.

В Каэр Дал Арайде по доброй воле и с радостными предвкушениями приезжали только особенно буйные рыцари из тех, кому не служится у спокойных лордов и вечно тянет на поиски подвигов и приключений, притом рыцарей того возраста, когда умение играть в поло уже таково, что риск нелепо и трагически погибнуть или хотя бы покалечиться в пылу азартной гонки за мячиком на взмыленном жеребце столь невелик, что сама игра уже почти не доставляет радости. И здесь они обретали дом по вкусу и лорда, преданность которому зиждилась на общности жизненных ценностей, одной из которых была неиссякаемая любовь к непредсказуемости и разного рода опасностям, коими всегда изобилует жизнь у самых границ эльфийского королевства.

Что же касается дам, то эльфийки в Каэр Арайде сами собой перевелись после того, как матушка Кайна, леди Хэтуин, отправилась в паломничество, дабы снискать благоволение Богини и зачать ещё хотя бы однажды. Было ей в ту пору сто двадцать лет, и любитель тупых математических загадок предложил бы теперь посчитать её годы, исходя из знания, что в то время она была ровно вдвое старше собственного сына. С тех пор ничего о матери Кайн не слышал, но, когда при случае обратился к известному в Тир Тоингире пророку, прибывшему в Каэр Дал Арайде среди сопровождавших короля эльфов, узнал, что леди Хэтуин жива, но искать её, а тем более найти — верный способ прогневить Богиню. Ответ этот Кайна совершенно удовлетворил.

Жёны рыцарей, если и приходила им блажь следовать за мужьями, редко задерживались в замке, стоящем на скале над заливом, дольше половины месяца — возвращались кто к родителям, кто в свой дом, полагая одиночество куда лучшей участью, чем жизнь в замке, владелец которого не то что не понимал ценности изысканной домашней утвари, ковров, изящно расшитых скатертей и гобеленов тонкой работы, а вполне довольствовался тем, что на ужин было целых три перемены блюд, а столы в большой трапезной скоблили хотя бы раз в месяц. Лорд Дал Арайде не снисходил до траты времени даже на иллюзорные чары, а взоры его рыцарей не смущала такая ерунда, как голый камень и почерневшее от времени дерево — пока бельё менялось исправно, а в купальнях не росла плесень.

Рабы же под надзором эконома так или иначе справлялись с необходимым. И всё же всякий, кто прожил в Каэр Дал Арайде хотя бы пару лет, знал если не от своей супруги или подруги, так от королевских слуг, сколь жутким представляется замок избалованным эльфам из центральных земель Придайна и прекрасных замков Эриу. Потому рыцари предвкушали забаву уже от одной реакции нежной леди на мрачную дикость и запущенность залов и покоев замка, где главная зала была столь же холодной и неуютной, как комнатушка в башне, где пятьсот лет тому назад как‑то была заточена одна из дочерей правящего тогда лорда — не то за дерзость, не то за глупость. Пол же в трапезной был грязнее, чем в тюремных подвалах, на что лорд обращал внимание лишь когда под подошвой его сапога хрустела брошенная кем‑то кость, оставшаяся без внимания одного из вечно крутящихся в трапезной охотничьих псов. Но о такой ерунде, как чистота полов, лорд и не думал. Не думал он и о том, что именно будет делать с пленницей, довольный уже одним, питаемым гневом намерением отомстить и ей, и её самонадеянному мужу так, чтобы завещали своим детям и внукам не ходить в его земли и не злить занятого обороной границ лорда.

Но злость и усталость не являлись уважительными причинами, чтобы быть неучтивым с леди, пусть даже та привезена в замок как пленница. А вот просьба её Кайну не понравилась. Слишком уж сложно было это всё — и уксус, и игла, и чистое полотенце. Он уже решил, что просто спровадит леди в одну из пустых комнат под замок — начинать сожалеть о своей участи. А потом можно будет позвать оруженосца — пусть вытащит жала пальцами.

— Пойдёмте, — буркнул он, жестом указав на ступени широкой лестницы, ведущей к тяжёлой двустворчатой двери, окованной полосами металла и украшенной позеленевшими от времени бронзовыми медальонами. Последний раз их натирали до блеска ещё при матушке. — В трапезной будет удобнее. Надеюсь, хотя бы на остаток дня вы сумеете обойтись без новых глупостей? Вроде отказа отобедать вместе со мной и моими рыцарями или новой забавы с насекомыми.

Когда дверь за ними закрылась, Кайн привычным движением пальцев отправил впереди холодный, голубовато‑белый огонёк, точно такой, какие часто получаются при первых попытках создания магических светильников. Он и не пытался придумать что‑либо затейливое с повседневными чарами, поскольку не видел в том пользы. Ну что толку в том, чтобы как‑то расцветить белый огонёк или придать ему красивую форму, к примеру, птицы, несущей в лапах зажжённый фонарь?

— А после обеда я отправлю послание лорду Лойву, — Кайн усмехнулся левой половиной рта. Правая щека изрядно опухла и сделалась малоподвижной. — Хотите пари, леди? На то, как скоро он вас освободит? Через год? Два?

С этими словами он повернул вслед за огоньком в проём слева, заканчивавшийся широкой, сейчас распахнутой внутрь дверью, за которой в скудно освещённой зале виднелись длинные столы, подле которых стояли разного вида массивные стулья, а кое‑где и вовсе скамьи.

Несколько рабынь только теперь вышли собирать со столов посуду, оставшуюся не то после завтрака тех обитателей замка, кто вставал, в отличие от рыцарей и лорда, до полудня, не то после обеда, поданного для большинства в положенный час.
— Как верная супруга, вы ведь надеетесь, что лорд Лойв спасёт вас? Так вот. Лучше не тешьте себя такой надеждой. Чести лорду Лойву вполне достанет на то, чтобы явиться сюда раз или два. Но Каэр Арайде неприступен. И здесь вам предстоит провести не одно десятилетие в тоске и отчаянии.