Нью-Йорк задыхался от зноя. Федерико Гонсалес в безупречном льняном костюме кремового цвета лениво рассматривал пузырьки в чашке с сомнительным, но жутко дорогим «французским» шампанским. Рядом, раскрасневшиеся и громкие, сидели Базил Трент и Уильям Пайк. На столе стояли две пустых чайника. Вечер только начинался, но чего-то не хватало — Рико никак не мог поймать кураж.

— Фед, старина, ну чего ты киснешь! — Базил Трент хлопнул ладонью по лакированной столешнице, едва не смахнув пепельницу. — Брось эту меланхолию, давай еще по одной!

Уильям Пайк, чей галстук уже слегка сполз набок, икнул и согласно закивал:

— Да, надо пропустить еще по стаканчику... — он обвел рукой зал, набитый банкирами с Уолл-стрит, постепенно вытеснившими писателей и актеров из этого некогда можно местечка. — Посмотри на эти физиономии, тоска смертная! Все такие приличные, аж в горле пересохло. Надо было катить в Гринвич-Виллидж к богеме. Девиц хочу, Рико. Настоящих флэппи с огоньком!

Базил сально ухмыльнулся:

— О да, с кошечками было бы куда пикантней. Обожаю, когда такая милашка устраивается у меня на коленях. Сразу настроение приподнимается!

Трент хохотнул и сделал пасс рукой в сторону того, что у него там приподнималось, а потом заговорщицки подался вперед:

— Слушайте сюда, джентльмены. В двух кварталах отсюда открылся новый клуб. Называется «Le Coeur Vagabond». «Бродячее сердце», то бишь. Интерьер — полный отпад! Дорого! Строгие линии, всё по последней моде из самого Парижа. И девицы там — высший сорт. Слышь, Уилл, поговаривают, что рыжая из «Безумств Зигфелда», ну помнишь, которая тебе понравилась. Так вот она сбежала от Флоренса ради этого места. Представляешь уровень?

Уильям Пайк, воодушевленный перспективой встречи с дивой от Зигфелда, попытался придать лицу величественное выражение и немедленно допил свой бокал.

— Ннамннадо... — пробормотал он. — Надо немедленно туда выдвигаться. Там же рыжая! Федерико, ты чего застыл, как мраморный бюст? Пошли! Пошли отсюда, я хочу настоящего кутежа!

— «Бродячее сердце», — Федерико попробовал название на вкус, и оно ему понравилось. — Ну что ж, побрели туда. Надеюсь, там поило получше, чем здесь, я хочу хорошенько надраться.

Гонсалес медленно поднялся и, не считая, бросил на стол несколько хрустящих купюр.

Они вывалились из слишком скучного «21 Club» в липкие сумерки 52-й улицы. Воздух был густым, как сироп, пах разогретым асфальтом и дешевым бензином такси. Но уже через десять минут троица стояла перед угольно-черной дверью на 54-й. Никаких вывесок, никаких огней — только маленькая латунная табличка с изящной гравировкой: «Le Coeur Vagabond».

Базил, стараясь выглядеть знатоком, трижды коротко стукнул в дерево. Смотровое окошко со скрежетом отодвинулось, открыв пару подозрительных глаз.

— Слушаю, — пробасил невидимый привратник.

Трент произнес кодовую фразу, которую узнал накануне от одного знакомого:

— «Барсук ждет, когда его пустят в самую глубокую нору»

Окошко захлопнулось. Послышался тяжелый скрежет засова, и дверь медленно отворилась, выпуская наружу струю воздуха, пропитанного запахом дорогого табака и женских духов.

За порогом их встретил гигант в безупречном смокинге, который жестом пригласил их внутрь. Друзья оказались в небольшом вестибюле, стены которого были обиты черным бархатом, а пол выложен черно-белым мрамором в шахматном порядке. Впереди виднелась тяжелая портьера, из-за которой доносились приглушенные звуки оркестра и чей-то низкий, чувственный смех.

Вскоре показалась девица, разрез платья которой открывал гораздо больше, чем позволяли приличия даже в Гринвич-Виллидж. Короткая стрижка под мальчика, густо подведенные глаза и ярко-алые губы — настоящая чертовка из современных журналов.

— Ох, какие господа к нам забрели, — промурлыкала она, соблазнительно улыбаясь. — Ваше «Бродячее сердце» не боится разбиться о наши цены?

Пайк, ничуть не смутившись, расплылся в улыбке и полез за кошельком, но девица остановила его жестом тонкой руки в шелковой перчатке.

— Деньги — это потом. Сначала скажите, вы к нам за выпивкой или за... вдохновением? Она резким движением отдернула тяжелую бархатную портьеру.

Глазам друзей открылся основной зал, и даже Рико на секунду замер. Зал сиял. Стены из полированного эбенового дерева перемежались узкими зеркальными вставками и полосами полированной латуни. В свете ламп они вспыхивали ярким золотом, отражаясь в огромных зеркалах, расставленных под такими углами, что зал казался бесконечным лабиринтом.

За столиками сидели люди, чьи лица казались сошедшими с передовиц светской хроники, а между ними порхали официанты в ливреях.

— Проходите, мальчики, — шепнула девица, подталкивая их в спину. — Вот те два столика совершенно свободны...