раса: фамильяр, большая белая цапля
имя: Noa Minh Marlow
возраст: 20 лет
био:
Ноа родился на замызганном железном стуле в регистратуре калифорнийской больницы, ведь у его матери, эмигрантки из Вьетнама, не было хорошей страховки для того, чтобы обеспечить себе своевременные и безопасные роды. Она терпеливо ждала своей очереди, сидя на холодном железном стуле, даже когда было невмоготу, пока он таранил её изнутри. В этом процессе все что угодно могло пойти не так, но Лан Вуонг повезло — мальчик оказался здоров. С самого первого дня своей жизни, в неглиже и крови, он был выставлен на всеобщее обозрение. Ждущие своей очереди посетители аплодировали успешным родам и восхищались малышом, ведь в отличие от своей матери, он оказался белым и чистым, как бумажный лист. Даже околоплодные выделения и дикость всей ситуации в их глазах не смогли его изуродовать.
Лейтмотив его жизни был сформирован в тот же день. Ноа стал успешным медиапроектом своей матери — ангельским ребенком, который собирает миллионы лайков в социальных сетях, продает своей миловидностью памперсы, которые хвалит родитель. В этот процесс некому было вмешаться: вся немногочисленная родня Лан осталась во Вьетнаме, а биологического отца Ноа не знал. Позже мать рассказывала ему, что вышла за американца, который был ей противен, ради гражданства, и поэтому сохранила себе двойную фамилию. Сыну она вверила лишь “белую” её часть, чтобы жизнь была легкой и сладкой. Имя в свидетельстве о рождении она писала по памяти, плохо зная английский, и потому потеряла единственную последнюю шипящую h — получился Noa, красивый, мелодичный и в то же время кастрированный и лишенный жесткости. Иногда она ласково называла сына Мин, вторым, вьетнамским именем, но чаще всего он был для неё Номи — миксом этих имен, сочетанием стыда за прошлое и надежды на благополучное будущее.
Из-за чувствительной кожи Ноа плохо переносил калифорнийское солнце, поэтому вскоре они переехали в Массачусетс. Там же мальчик познакомился с объективом камеры смартфона, который стал его главным спутником по жизни. Сначала он был маленький, потертый, потом стал опрятнее. Их становилось больше: два, три глаза, но суть не менялась — “будь паинькой”, “люди любят, когда ты наряжаешься”, “не надо злиться, все будут думать, что ты невоспитанный мальчик” — Лан прекрасно знала, что нужно этим глазам. Она радовалась, когда ребенок собирал много лайков, и озабоченно застревала в телефоне, когда его поведение не приносило ожидаемых восторгов. Так он понял, что любовь — это награда за удобство, всё остальное нужно скрывать.
Он вторил желанию матери и был послушным до тех пор, пока окружение видело в нем невинное дитя. Но в 14 лет стало тяжело держать этот портрет, он трещал с основания: нескладная фигура, проблемы с кожей, которые не решались, истерики лишь закрепляли естественный бунт организма. Жизнь Лан же стала значительно комфортнее той, что была до рождения Ноа, и она позволила себе не работать, перестала вести блог, вновь вышла замуж и даже забеременела вторым. Всеобщая любовь прекратилась, материнская — была настолько доступной, насколько себе это может позволить травмированный войной и бедностью человек. Мир стал пустым и бессмысленным. Ноа не знал, кто он, что он любит, чем хочет заниматься, нужен ли он этой семье, если перестал быть полезным? Чем он вообще может быть полезен? Да и хочет ли?
В 16 лет он бросил школу, не без манипуляций матерью, которая все меньше имела над ним власти и все больше уходила головой в быт с маленьким ребенком. Отчиму было плевать. Ноа начал подрабатывать, и вновь — используя внешность. В Нью-Йорке работа была всегда: моделинг, хостес, эскорт, удерживать толстосумов в клубах. К 20 годам ночная жизнь вытянула из него все соки, он прощупал, занюхал и попробовал на язык обратную сторону этого мира, ту грязь, которую его мать заметала под ковер в центре комнаты. Еще немного, и его было бы не вытащить — настолько сильно Ноа хотел стереть этот образ из своей головы, выжечь все нейроны и синапсы, которые отвечали за его самосознание, вытравить из себя все целомудренное и чистое, воздвигнутое в абсолют. В пограничном состоянии его нашла Инквизиция. Ноа уже было думал, что всё, чем он пытался опорочить свой образ, накопилось в организме до критической массы и стало психозом, рассказывающим о магии, ведьмах и фамильярах. Даже когда парень протрезвел, “психоз” остался, говорил убедительно для человека, который не знал, куда себя деть. Тогда Ноа вернулся в родной штат, чтобы познакомиться с еще одной гранью этого мира, о которой прежде читал только в сказках. Связанную душу он встретил не сразу, примерно через год после начала утомительного обучения, которое пока так и не смогло стать для него вдохновением или смыслом.
внешность:
Юноша благородного, нежного вида: правильные черты лица, фарфоровая кожа, светлые волосы, высокий рост. Но стоит ему начать двигаться или говорить — образ ломается, как гармошка: проступают зажатость, сутулость, общая неловкость. В этом контрасте проявляется что-то тревожно-неправильное.
Если немного понаблюдать за динамикой его тела, становится заметно, что руки слишком длинные для корпуса, локти острые, а жестикуляция больше напоминает взмахи — не вторящие речи, а мешающие ей. Походка — ещё одна деталь, выдающая в нём дикую, настороженную птицу: рваная, резкая, будто водитель этого тела впервые сел за руль и не справляется с коробкой передач. Шея кажется длинной и грациозной, пока не принимает опасную Г-образную форму, суля ранний остеохондроз своему обладателю.
До академии Ноа, как и многие альбиносы, был обладателем тёплых фиолетовых глаз и плохого зрения. Там это исправили, и цвет зрачков сменился на красно-жёлтый — как у цапли, в которую он не сразу научился перевоплощаться. Волосы вьющиеся, что позволяет редко их расчёсывать и сохранять неравномерную длину. Руки жилистые и заскорузлые, кожа на них сохнет в любое время года. Мимика редкая и неуверенная, зачастую не поспевает за происходящим. В лице читаются азиатские корни, особенно в ровном профиле и глазах.
дополнительно:
— с детства любит проводить время у стоячей воды, читать, созерцать, слушать музыку, иногда даже рисовать, в основном отдавая предпочтение пейзажам;
— обладатель грубоватого хриплого голоса, идущего вразрез с внешностью;
— любимое блюдо — красная рыба во всех ее проявлениях;
— в больших компаниях может проводить время только будучи нетрезвым, в ином случае предпочтет остаться в стороне и наблюдать;

p.s: содержание не канонично, скорее является полетом фантазии, для вдохновения
С первого взгляда ты понял, что мы истинные. Не интуитивно — глубже, будто это знание всегда жило у тебя где-то на подкорке. С тех пор ты не раз докажешь, что умеешь читать людей. Их страхи, слабости, желания — для тебя это не тайна, а инструмент. Игра, в которой ты ищешь правильные и неправильные ответы. А игрок ты весьма азартный.
Ты хорошо знаешь, за какие ниточки тянуть. Может, детство научило тебя этому — быть сильным, холодным, расчётливым? Эту часть себя ты спрятал глубоко, но я всё равно её вижу. Ты правда веришь, что контроль может заменить близость. Что если держать всё и всех на коротком поводке — тебя будут уважать, любить, бояться.
Сначала твои требования казались мне разумными. Ты говорил красиво, убедительно, уверенно. Я старался соответствовать. Хотел быть полезным. Хотел быть нужным, значимым. Пока не понял, что для тебя фамильяр — не партнёр, а ресурс. Инструмент для достижения целей. Расходный материал для реализации тщеславия.
Ты давишь на больное, вскрываешь старые раны, говоришь то, что обезоруживает. Но в каждом слове — ты прав, и это самое обидное. И меня восхищает твоя целеустремленность. Ты знаешь, чего хочешь. Не сомневаешься, не прячешься, не отводишь взгляд. А я — нет.
Я — форма без очертаний, которая только начала искать свои границы. Ты ненавидишь мою нерешительность. Я терпеть не могу твою жестокость.
Знаешь, что самое мерзкое?
Иногда ты видишь во мне больше, чем я сам. Умеешь подмечать мои сильные стороны, даже если это ради личной выгоды. Толкаешь меня вперёд, и я вижу результат: становлюсь сильнее рядом с тобой. Жёстче. Выносливее. Ты хочешь, чтобы я стал красивым оружием в твоих руках. Чтобы мои крылья стали обрамлением твоей славы. Чтобы моя сила работала на твоё имя.
Наверное, ты просто не умеешь строить отношения иначе:
Твоя привязанность — это требования.
Твоя забота — это контроль.
Твоя близость — это поводок.
Я ведь сам не знаю, каково это — выстраивать прочные отношения, их у меня ни с кем не было. Но раз за разом я заражаюсь идеей: а вдруг у меня получится? Вдруг я смогу тебя этому научить?
Порой я жалею тебя, думаю, что ты видишь во мне отражение самого себя — того, кем был когда-то. Слабого, растерянного. Не знающего себя и своих желаний, нерешительного. Наверное, поэтому ты бываешь жесток со мной. Наказываешь за мою неспособность быть таким же безжалостным, как ты.
И всё равно не отпускаешь.
Потому что я — твой.
Потому что даже ненависть между истинными — это форма любви.

пост, который прикреплял к акции:
— Не сутулься, — часто говорила ему мать, подкрепляя слова символическим шлепком по спине. «Пускай все видят, какой ты у меня высокий вырос!». И правда, почти двухметровый лоб рядом с маленькой вьетнамской женщиной. Страшно представить, кем был отец. В этот раз реплика принадлежит не ей, но условный рефлекс тот же — он машинально выравнивается за учебной партой.
Это ведьмак снова решил зайти к нему на перерыве. Присаживается рядом и направляет свой пристальный взгляд на лицо. Взгляд, который легко забирается под прядки волос, деликатно заслоняющие его от внешнего мира, и застает под ними неуверенность. Взгляд, что в одночасье переламывает её и будто становится прямо напротив, настаивает на своем присутствии и погружается глубже, чем позволяют себе другие. Он может даже залезть под шиворот. Иначе почему сейчас у Ноа ползут там мурашки?
Он знает, каким невыносимым может быть для Марлоу это ощущение — оказаться под пристальным наблюдением, и все равно делает, испытывает, наверняка сознательно, специально. Думает, что закаляет, но на самом деле закапывает еще сильнее в глубины несмелого нутра.
Это повторяется не день и не два. Неделю ведьмак приходит на перерыве и молча буравит того взглядом. Одногруппники уже крутят у виска, хихикают и подначивают, раздувая в Ноа желание провалиться сквозь землю и больше никогда не возвращаться в класс. И ведь прекрасно сознает, как сильно это прошивает его нутро струнами стыда, неловкости и тревоги. Садится рядом, говорит «не сутулься» и молчит, будто ждет чего-то. Чего?
Крышечка, прикрывающая кипящий бульон терпения, раздражения и всех перечисленных чувств к концу недели начинает заметно подпрыгивать, а руки сами сжимаются в кулаки. Чего он добивается? Отпора? Хочет поиграть в гляделки? Хорошо, пускай будет так: убийственный взгляд желтых глаз наконец поднимается с парты на уровень лица ведьмака со стойким намерением выдержать этот контакт. Будь он сейчас в облике цапли — точно клюнул бы меж бровей, и сделал бы это с присущей ему решительностью в этой форме. Но увы, их связь еще не настолько крепка, чтобы он мог обращаться по желанию.
И вот они встречаются, неприкрыто. Линии, что казались параллельными, все же пересекаются в одной точке. Ведьмак слегка улыбается, будто бы даже довольно или благодарно, спокойно впиваясь в чужую злость, граничащую с отвагой, переходит её точно мост, чтобы встать рядом, а не отразить. Руки Ноа все так же напряжены, и он закусывает изнанку щек, чтобы не струсить и не сорваться. Последнее средство, сдерживающее крышечку от полета. Проходит секунда испытания, вторая, третья. Ноа застывает в пересечении их взглядов.
— Пришел пожелать хорошего дня, — вдруг игра в гляделки прерывается подмигиванием. Ведьмак встает непринужденно, как будто недели этого испытания и не было вовсе, салютует и уходит, оставляет со злостью наедине. Она довольно быстро сменяется озадаченностью. И что это было? И кто выиграл? Ноа медленно выдыхает.
Почему-то это совсем не ощущалось, как победа.
мини-ответ-от персонажа:
— Самое страшное в моей жизни? — Ноа задумался. Было видно, как еще не оформившаяся мысль неспешно гуляет по внутреннему пространству его ума. Через какое-то время молчания, его лицо дрогнуло, а взгляд ошалело метнулся из стороны в сторону. Как он мог это забыть? Не припомнить сразу, как только зашла речь об испуге. Не иначе как разум спрятал эту сцену подальше, в закоулки памяти, чтобы мысль реже спотыкалась об нее.
— Мне было девятнадцать. Не буду вдаваться в подробности как, но я оказался в притоне. Тогда в моей крови смешались очень разные вещества, я даже не помню, что меня туда привело. Было весело, играла музыка, мы танцевали, обсуждали все на свете, я чувствовал себя так, будто не я принадлежу этому миру, а наоборот, весь мир на расстоянии вытянутой руки. Я все могу, мне все доступно, нужно только протянуть руку и взять — рассказывая это, он даже виновато улыбнулся.
— Такое состояние никогда не длится долго, потом приходит трезвость и обнажает другую сторону. На отходах лица людей казались мне страшными, улыбки напоминали оскал, в глазах плескалось безумие, движения в танцах были какой-то нездоровой конвульсией. Мне казалось, что я в аду, что эти люди здесь для того, чтобы убить меня, расчленить или еще что похуже. Я ушел в другую комнату, чтобы прийти в себя и спрятаться от толпы.
На мгновенье он остановился, чтобы пережить вставший в горле ком, понадобилось несколько глотков воды, чтобы смыть его. Перед глазами встала картинка синевато-красного кратера, извергающего гной и кровь. Кратера, куда проваливается всё: беды и несчастья, тревоги и сомнения, но вместе с тем и радость, человечность. Кратера, куда заталкивают холодную иглу, чтобы сбежать, от себя, но в этот раз навсегда. Тогда трезвость разрезала его сознание страхом, пробирающим до костей. Он очухался и начал звонить в скорую, пока блюющий под себя человек содрогался в финальном припадке, исторгая из себя желчь. Он повернул того на бок, хлестал по щекам и даже окатил холодной водой, но было поздно, в кратер провалилась сама жизнь.
— В общем, я увидел труп героинового наркомана и сбежал оттуда. Зрелище было не очень. Наверное, это было самым страшным.