chapter (II)
— RODOLPHUS LESTRANGE —
Наследник

— Sebastien Andrieu only —
Рудольфус приветствован семьей в статусе наследника в январе 1950-го, и свое безоблачное детство проводит в поместье и семейных путешествиях. Знаком со многими чистокровными наследниками с детства - с сестрами Блэк, в частности, он вхож в их Дом. Поступает на Слизерин и в учебе добивается статуса Префекта факультета. Спортивный, играет в квиддич, участвует в Дуэльном клубе и числится в Клубе Слизней.
Концепт отношений: начинается с противодействия на дуэльной дорожке и эмоциональных качелей, которые постепенно перерастают в сильные чувства. Именно в стадии соперничества Беллатрикс и Рудольфус будто знакомятся заново - не как представители своих семей, а как соперники и, возможно, товарищи.

Детально из анкеты

Рудольфус Лестрейндж был её самым злейшим «другом» вплоть до Рождественского Бала в Хогвартсе 1968-м году, когда лично попросил Беллатрикс сопровождать его весь вечер. С тех пор мисс Блэк стало понятно, что на самом деле она ему симпатична. В первый раз, когда только на словах от него прозвучало предложение о браке, она категорично отказала. После своего выпускного Белла планировала масштабное кругосветное путешествие по делам фамильного благотворительного Фонда и активное изучение методик и теории Артефактологии разных стран, таким образом, никакая скорая свадьба не входила в её девичьи планы. Более того, Беллатрикс очень хотелось до замужества обучиться у своих старших родственниц, «полезным дамским штучкам на базе магии крови и не только», чтобы после того, как она сменит фамилию в тот же год не встать у колыбели. С этими целями юная наследница покидает Англию после окончания школы в 1969 году, в сопровождении родственников, и возвращается только в апреле 1970, имея за плечами яркий опыт кругосветного путешествия. Следствием его стали не только знания, популяризация идей Фонда, но и практика мисс Блэк в создании артефакта «Тень Одина», существование которого она хранит в тайне от многих до сих пор.
На Белтайн 1970 года, когда предложение Рудольфуса повторилось во второй раз и в официальном виде — Беллатрикс вдруг согласилась принять его руку и сердце, признав в себе чувства к нему. Она заметила, как родители стали подыскивать ей жениха из среды богатых и чистокровных, именно это и побудило её на самостоятельные действия. Слухи о Лестрейнджах в светских кругах ходили предельно разные, но даже с первого взгляда было понятно, что это древняя и очень сложная семья со своей историей и уникальными взглядами на жизнь. А сложности всегда притягивали мисс Блэк.
После свадьбы 7 июля 1970-го Беллатрикс перерождается в новом статусе леди Лестрейндж, но её деятельной натуре мало одного ведения хозяйства поместья. Она собирает шикарную коллекцию метел, посещает родственников, ведет активную деятельность в Фонде Блэков и наслаждается супружеской жизнью.
В разговорах с супругом она узнает о Тёмном Лорде, Наследнике Слизерина, после чего нередко размышляет о том, что по сути она и её однокурсники были ограбленным поколением, их лишили наследия, их собственного мира. Те, которые не имели права к нему принадлежать, завладели всем вокруг. Беллатрикс никогда не ненавидела магглов, она просто не хотела, чтобы они были рядом с ней. Наследник Слизерина воплощал Надежду, что в их мире, которому постепенно приходит конец, возможно спасти хоть что-либо. На 1971 год юная миссис Лестрейндж уже представлена Темному Лорду на одном из приёмов, и её жизнь начинает меняться — с каждым месяцем волшебница накручивает себя всё больше и больше. Этой трансформации способствовала также и трагедия малой семьи Блэк — младшая сестра Беллатрикс, Андромеда, осенью сбегает из отчего дома с магглорожденным волшебником, за что изгоняется из рода Блэк. Для старшей сестры это удар, она видит в этом подлое предательство семьи и тотальную неблагодарность родителям. Так и не смогла простить...
В связи с этим, юная миссис находит себе другое занятие: она упрашивает Рудольфуса позволить ей организовывать мероприятия в Лестрейндж Холле, на которых гипотетически мог появиться этот великий волшебник. Белла любезничает, встречает, легко вставляет фразы — видит Мерлин, она делала всё, чтобы её заметили, обратили на неё внимание и дали вступить в диалог! Образа Лорда в голове юной миссис Лестрейндж очень много, она горит инициативой и жаждет участвовать. Заручившись поддержкой и протекторатом супруга, Беллатрикс уже в конце декабря 1971 принимает свои первые задания на благо Организации и Великой цели.
Следуя воле своего Лорда, миссис Лестрейндж некоторое время оказывается под протекторатом других Пожирателей Смерти, организуя многочисленные пышные мероприятия в целях вербовки свежих кадров и популяризации идей Наследника Слизерина. Организации требовались новые люди из перспективной молодежи, преимущественно с факультетов Слизерин и Рейвенкло. Беллатрикс неистово ненавидела эти приёмы и, лавируя между гостями в открытом платье из последней коллекции известного модного дома, каждый раз давала себе обещание надолго здесь не задерживаться. Однако задержаться пришлось до момента, пока Милорд самолично не убедился в прекрасных результатах её стараний и не счел её готовой к оперативной работе во благо Организации. Он одаривает её Тёмной меткой в начале 1976 года, после чего начинается обучение у Антонина Долохова. Волшебник сам составляет программу, оттачивает таланты волшебницы, шлифует, дает новые навыки в тёмной, боевой магии. Это было воистину песней, наблюдать, как уникальный симбиоз стараний и возможностей, подвластный далеко не каждому волшебнику, раскрывается волей собственной палочки. Беллатрикс отдавала всю себя обучению, не замечая, как начинает выгорать, не успевая вовремя восстановиться и перенасыщаясь темномагическим искусством. Миссис Лестрейндж проходит обучение с достоинством и подломанной гордыней, тем не менее, больше ей не надо натянуто улыбаться, настраивая свою резкую речь в плавные интонации и обещать собеседникам мира во всем мире. Обнажив палочку, она встает плечом к плечу с боевыми товарищами и понимает, что после стольких лет...
Она наконец-то на своём месте.

Я полагаю, что основной мотивацией сделать Беллатрикс неофициальное предложение при всех, но в обход родительской воли, было вовсе не смутить, сконфузить или обидеть её, а показать другим молодым людям, что свататься к мисс Блэк теперь бесполезно. Рудольфус человек, которому в жизни нужно и интересно только то, что он добудет сам, без наставления или требований. Однако Белла поняла сей инцидент по-своему и практически прекращает общаться с Рудольфом вплоть до его выпускного бала, ведя общение в основном через Рабастана. Фамильная гордость не пнешь-не полетит многое не дает сделать мисс Блэк, чего бы она хотела, поэтому Белла уезжает по делам Фонда, не сказав про это Рудольфу. Допускаю развитие этого временного интервала в красках и полутонах, возможно переписку или какое-то иное эпизодическое взаимодействие, на результатах которых Белла легко накрутит себя ещё больше.

Основные хэды семьи, отдавшей невесту

Блэки на 1978 год уже разделены на две ветви — старшая и средняя, все остальные смешались с другими родами. Следовательно, у нас имеется два главных поместья-апостола — Блэквилль (Воля Блэков) и Блэкшилд (Щит Блэков), исторически так сложилось, что семья участвовала во всех магических войнах и на обоих сторонах, чтобы гарантировать роду победу в любом случае, такое своеобразное «усидеть на двух стульях». В войне с Гриндевальдом его сторонником выступал Регулус Блэк I, дядя Вальбурги, в конце войны был пойман в Париже, осужден трибуналом и на какой-то срок посажен в Нурмегард, после чего выкуплен семьей, сейчас обитает где-то в Норвегии. Поллукс Блэк в этой войне выступал за силы союзников, за Англию, официально против идей Гриндевальда. Это все Средняя ветвь, Старшая Ветвь во главе с Арктурусом придерживается линии «Блэки выше политики», однако почитая древние магические традиции и только интересы родного государства.
Традиционные для семьи дисциплины: магия крови, темная магия, ритуалистика, боевая магия и иные.
— Родовое гнездо старшей ветви: поместье Блэквилль (графство Йоркшир) основано в начале XIV века.
— Резиденция средней ветви рода: имение Блэкшилд (графство Кент) построен в начале XVII века, было 1 раз перестроено после взрыва в середине XVII века.
— Резиденция Вальбурги и Ориона: Элвитч-парк.
— Резиденция Сигнуса и Друэллы: Блэк-холл
— Гриммо плэйс, 12 — это наш столичный дом для сезонных приёмов.

Наследие Блэков тяжело, многогранно и мощно, поместье наследует первый старший ребенок, вне зависимости от пола. Браки составляются на уникальных магических клятвах, ритуально проведены. Празднуются традиционные ритуалы Колеса Года.
Сириус исключен из права наследия династии после изгнания из малой семьи летом 1976, изгнание инициировано Вальбургой через сутки после скандала, но само исключение юридически подтверждено главой рода чуть позже, в 1977 без права на апелляцию.

Пара постов, возможно хэды но это не точно

Только стоя здесь, перед тобою, я понимаю, как сильно в этот год была эмоционально рассыпана — на куски, на детали, осколки. Существовала частями, фрагментами жила — будто бы здесь и не здесь вовсе. Потеряла целостность мозаики своей души, и не с чьей-то волевой руки, нет, а сама, я всё сама, будто бы разбила своё счастье гордым отказом. Все Блэки склонны к саморазрушению, а уж я-то, умница такая старательная, и подавно.
Твоё это "Осторожнее…"
А я не хочу играть в осторожнее, Рудольф, и мне становится так ничтожно и стыдно за свой страх от того, что сейчас всё обрушится во имя этого "осторожнее". Эта жажда души и тела, слуга, что терпит, милосердствует, эта способность дать человеку то, что ему нужно сейчас, вот эта... любовь разве она обращает внимание на «осторожно»? И я не могу далее просто так существовать, пустышкою быть, не говоря уже о том, чтобы жить полноценно. Не хочу повторять те полтора года без тебя, когда я уже пробовала ждать, но время не излечило меня.
Ты же — излечи. Научи любить тебя без страха потерять, чтобы не больно было.
— Я не знаю, как дальше жить, одной половиной себя. В пол силы. Наполовину... — пожалуй, так искренне я ещё не говорила никому. Не передать словами, какое это душащее ощущение внутри, когда вокруг все свои и не свои одновременно. Нужные и совершенно уже не интересные люди, потускневшие, побледневшие, а твой самый яркий человек — где-то далеко, не с тобою. И виновата в этом ты. Бессонные ночи подряд, едкие намеки тетушки по поводу негибкости моего характера, одно — второе — третье, улыбки и стержень, благородство и стать. Но всё это словно на качелях, иллюзорное, без равновесия. Помоги его обрести, пожалей меня просто и тихо, я так устала храбриться перед всеми ними. Ты же знаешь, что на людях, я вечно портрет с улыбкой, даже если внутри всё болит и ревёт безысходностью происходящего. Я так хочу остановить эти невыносимые качели и обрести стабильность. Я так…
...вымотана.
И сейчас мои пальцы холодеют, как только я вижу кольцо в твоей руке. Моргана Великая, дай мне сил не рвануться вперед и не выхватить его, самой не надев себе на палец. Вот была бы картинка, хохот-то будет до колик! Оно смыкается у меня на пальце, и я готова прыгать от счастья.
Меня волнуешь только ты.
И ты будешь...
— Да! — почему ты так медленно говоришь? Да, чёрт возьми, да! Шевели же губами, Рудольф, показывай жестами, стучи азбукой Морзе. И к маггловской бабушке это твоё кресло, пижонское и неудобное, – я встаю, уверенно и не резко, чтобы вдруг не прервать контакт глаз. Смотри на меня, смотри. — Да!
Нам обоим важнее не делится ни с кем нашим счастьем, чтобы не было никакой залы с толпой гостей, чужих и завистливых глаз, не было пафоса предложения и глянцевой картинки для светской полосы “Ведьмополитена”, а было — вот так, как сейчас. Только, между нам, чтобы только у нас.
Баргесты моих сережек свергают в магическом свете кабинета бриллиантом звериного оскала, и вдруг один из них покидает своё место. Силуэт призрачной собаки меняется на элемент твоего гербового символа. Ему не место на твоём ухе, и магия самого артефакта делает из него зажим для галстука, не меняя при этом исходных защитных свойств. Запонка, застежка, пуговица, пряжка ремня, — любое мужское украшение, — этот артефакт наделен создателем чарами иллюзорной трансфигурации, но только одно остаётся в нём навеки вечные: заколдованная от любого сглаза сердцевина, являющийся собой идеальным бриллиантом чистой воды.
— Это от завистников. — я догадываюсь, сколько милых словечек сваливается на тебя каждый день, а этот камень связан с колоссальной защитной энергией, которую он излучает, одновременно олицетворяя храбрость, твердость духа, успех, преодоление трудностей и душевную чистоту. Камень власти, и этот подарок очень символичен для меня, ведь разделяя эту пару, я фигурально даю тебе пол власти над собою, одна часть у меня — вторая у тебя. Дарю половину тех возможностей, которые использую сама. На вид это всего лишь артефакт от сглаза, но по его внешнему виду ты поймешь, что это больше чем просто амулет, больше чем просто подарок, на этом языке я договариваюсь с тобой, каким будет наш брак. Равным.
Одними губами повторяю твою последнюю фразу, сплетая наши пальцы, и обретаю наконец-то какое-то внутреннее спокойствие.
"Не могу, люблю тебя."
— Будь со мной.


***


- Слышал новость дня? Лестрейндж жену потерял!
- Так это его ор был в ординаторской? Я думал, кто-то жрет Хамфри живьем!
- Есть за что! Говорят, Билл вообще у неё ничего не спросил, просто пропустил и всё!
- Эй, но это как посмотреть: дежурный может отпускать выздоравливающих на выходные домой при разрешении лечащего врача. Нехер койку занимать! Тут целая палата для неё одной, тоже мне королева! А мои пациенты, значит, должны в коридоре из-за таких лежать?
- А кто у неё лечащий?
- Роули, но она, как слышал, своих только первого выписывает.
- Так может жену Лестрейнджа просто перевели на дневной - она и ушла? Дома все же ночевать комфортнее.
- Знаешь, если бы я был на такой женат, я бы запер её в какой-нибудь башне, высоко-высоко, чтобы только мне одному…
- Я бы просто спился.


В ту субботу я покидаю Святого Мунго, услышав от миссис Патриции Роули, что в связи с тем, что отделение переполнено, я могу продолжить посещать дневной стационар или вести лечение дома до окончания курса под её четким наблюдением, пользуясь всеми возможными платными и бесплатными услугами из больницы. Но то ли пергаменты не готовы, то ли миссис Роули ещё ждала каких-то анализов, словом, основные выписки от неё, как от лечащего врача, я все же не получаю и отправляюсь домой сама – полагаю, что почтой и дошлют. Иду в предпраздничный пересменок и, по сути, никому нет до меня дела, без лишних вопросов отдают все личные вещи, в чем я прибыла и что мне доставили после, кроме колец, мелких артефактов и серег-артефактов: ритуальных, боевых и супружеских. Это не столько удивляет меня, сколько расстраивает, но понимая опасность этих вещей, если они попадут в чужие руки, тешу себя надеждой, что мне их отдаст Рудольф, когда придет забирать меня.
Увы, этого не случается, и я покидаю Мунго при фамильном параде, но с одной палочкой в руках. На том и спасибо.
Лечащие зелья и неделя в больничном вакууме сделали меня апатичной и подтормаживающей над элементарными вещами, Ноттингем мне сейчас – это минимум на пол дня аппарации и мне не по зубам, уже на втором прыжке расщеплюсь, а родной Кент не так далек от Лондона, и я пребываю именно сюда под предлогом провести время с семьей и почтить память кровных предков. Перед праздником стоит немного набраться сил, и провести свои личные маленькие ритуалы, намеченные на то, чтобы быть в образе, но не перестараться, быть хозяйкой положения, но не руководителем мероприятия - ведь оно само пойдет своим чередом, само расставит всё на свои места, обозначая окончание урожайного года. Обсидиановый этюд сыгран в фамильных цветах обоих родов - черные шелка с красными вытачками, золотая вышивка кельтской вязи по подолу.
Моя комната здесь всё та же, за исключением одного – кровать заменена на двуспальную и она, вопреки традициям средней ветви, оформлена по-мужски - балдахином. Нежная, почти невесомая ткань струится прозрачным шелком по тёмным, блестящим стойкам корпуса, заворачиваясь в красивые узлы и подвязываясь позолоченной нитью внизу, намекая всем своим видом на мой всё ещё присутствующий статус в этой семье, но так же обозначая его лёгкость и невесомость. Как намек на мои обещания родителям, что если бы, ах если бы… Тем не менее, они вторичны по отношению к моим обещаниям Рудольфу, - третичны, десятичны, - а у те-то всецело есть зеркало его поступкам, одинаковые, уравновешивающие чаши одни весов, имя которым супружество.
Здесь всё так же, как и раньше…
Однако это поместье приняло тебя не сразу, все лето после нашей свадьбы ты так и ходил сюда гостем, а на вопрос почему бы Блэкам не приглушить барьеры и не вписать уже твое имя на гобелен, расставив там статусы, обновившие нас после свадьбы, ты получил емкий ответ одного из предков на портрете: «Чтобы получить такой доступ, милейший, его надобно кровью закрепить, пожизненно». Древняя семейная реликвия нашей, Средней, ветви Блэков, никогда не обновлялась даром, без подпитки, без количества крови, подаренного только ей, без уникального ритуала, что создан был только для неё. Я не могу сказать, почитается ли он сейчас остальными родичами, нашими ветвями, ведь у нас всех подчас были разные взгляды на жизнь, однако эта старая система чар до сих пор существовала в понимании ценностей тех далеких времен, когда была создана и не обновляла Древо клятвами «на ладошках» - тем более произнесенных на землях другой семьи. Она всегда требовала себе, для себя - и во имя себя.
Я помню этот день, словно это было вчера, мы согласились на это, хотя могли бы просто отшутиться: мол зачем, для кого, старые традиции отдавшей невесту семьи, дела давно минувших дней... Но внутри себя я была неописуема горда - за нас, за тебя, за то, что ты не отступил, не задрал нос на извечные в ваших кругах темы, что войдя в род мужа, жена своему уже ничего не должна. Ты принял эти традиции так же, как и я приняла твои, и этим самым навсегда уничтожил к себе отношение, как к мужу-консорту, укрепив как своё положение, так и положение наших потомков иметь право забрать свое, когда тому придет час.
Тяжесть сводов того помещения привычна, но тогда мне казалось, что всё, что тяжелее той шелковой мантии, ложилось мне на плечи нестерпимым грузом ответственности. Ритуальные иглы пронзали тебя, колено преклонного, в семи точках, тонкие, словно нити чистейшего серебра, они поблескивали во тьме этого сакрального места алмазными камнями на конце шпилей, вбирая в себя огонь свечей и обозначая своё расположение для ведущих ритуал. Я никогда не видела картины прекрасней, иглы создавали из тебя силуэт мифического зверя, отдавая первую кровь прохладному мраморному полу, углубленному на ступень вниз и выполняющему роль ритуальной чаши. Серебристыми венами на черной гладкой поверхности были выбиты фамильные символы Блэков и расчерчен ритуальный круг, который жаждал получить ту часть крови, что напитает Древо для нового имени. Черный шелк закреплен на твоих плечах чарами, но по напряженном рельефу мышц я вижу твою готовность начать… Холодная вода омывает мне тело, и чьи-то руки завязывают в такие же антрацитовые шелка, перетягивая талию, но сильно разбросав широкими складками на груди, до свободного, помещают на голову фамильную тиару, что подобными же иглами пронзает мне виски, закрепляясь там, где ей начертано магией, и теплая кровь идет по моему лицу, лаская шею и ключицы, спускаясь по белоснежной коже всё ниже и ниже, находя путь на ритуальный круг. Я сажусь напротив, и мои колени касаются твоих, наши пальцы сплетаются, и воздух вокруг постепенно сгущается, обозначая начало ритуала. Древние заклинания, что читают мои старшие родичи в несколько голосов, глухо отдаются в моей голове, когда мне надо сделать рывок вперед, чтобы стать с тобой единым целым, чтобы наши движения слились единым плавным ритмом, наполняя и питая круг кровью. Тебе должно быть больнее, неудобнее, стыдливее - твоя жертвенность здесь больше, чем моя. Однако мои пальцы в твоих волосах и едва слышный шепот позволяет тебе не сдерживаться.
А когда всё заканчивается, ты шутишь что-то о новых коленных чашечках для нас двоих и почему нельзя было сделать нормальное мраморное ложе в форме чаши.
И нет желания вставать.
После того, как чьи-то руки вынимают из нас ритуальные артефакты и накидывают на плечи теплые мантии, после того, как эхо многочисленных шагов покидает помещение, я понимаю, что в этих черных, липких от крови, холодных шелках я была, кажется всего третий раз в жизни, совершенно...
Неописуемо…
Счастлива.
Воспоминание тех дней играют в моем сознании нотками пятилетней ностальгии, и я никак не могу насладиться праздником, вспоминая это, прокручивая раз за разом, будто бы после всего случившегося, мы словно бы искали не то и не остались собой.
Прости…
Война тасует весь второй круг Приближенных, словно колоду карт, а Милорд меняет местами фигуры уже в какой-то своей собственной партии. И я вижу, понимаю, что чем ближе конец войны, чем дальше мы друг от друга. В этом мире есть ты - есть я…
Но мы пройдём вместе через всё?

Сегодня мой отчий дом торжествует в убранстве праздника урожая, и главная резиденция нашей ветви пылает в кольце магический огней, установленных на точеные шпили по периметру имения, неяркие и стройные, чарами вытянутые, словно горящие кинжалы древности. В партере разведены два больших костра, обычных, естественных и пылающих - через них будут проходить наши лучшие фестралы и те, кто хочет отчиститься огнем в эту праздную ночь. Главная липовая аллея партера разбавлена наземными огоньками, и те ведут в парк, по вымощенным мелким камнем тропинкам, к самому родовому склепу, чтобы указать дорогу почившим. Они редко беспокоят нас, на моем памяти мне едва ли удавалось увидеть пару-тройку неупокоенных в веках Блэков, что говорило об относительно чистом некромагическом фоне поместья - для жизни, для благосостояния, для продолжения рода. Ведь чем сильнее во мне талант к некромантии, тем я всё больше убеждаюсь, что мертвые должны быть в лучшем из миров и не докучать живым, ведь для всего остального есть огонь, вода и инферналы. Однако сегодня предков ждут, сегодня к ним готовы - сегодня им дозволено прийти.
Меня оповещают о твоем присутствии, едва тебе стоит коснуться барьеров: домовой эльф Фесси, мать той, что служит мне в Холле, знает меня всю жизнь и за хорошее отношение всегда желает мне угодить. Я приказываю ей оставаться здесь, невидимой - обслуживать и наблюдать.
Причудливо изогнутая кушетка помещена в широкий дверной проем балкона, к ней приставлен один столик с угощениями и второй - с волшебными шахматами. Серебристая сетка портьер облизывает мне щиколотки, подчиняясь жаркому огненному дуновению из сада и через широко открытые высокие двери комнату медленно наполняет запах костра. Ветер захватывает немного дыма, после чего продувает помещение, играя с гардинами, но не совершенно не трогая белые магические свечи, что расставлены по каменному бортику балкона в честь праздника.
- Здравствуй, Рудольф. - и моё сердце начинает биться чаще, ведь в Холле Самайн традиционно может принимать весьма специфические, даже волшебному миру, черты, и сейчас я не знаю, в каком статусе ты вернулся ко мне, - в прежнем или уже главой рода, ведь тогда я бы посмотрела на тебя совсем другими глазами.
- Спасибо, что живой. - живой, конечно живой, не иллюзия, как творение моих родственников лишь бы пошутить, не призрак, вещающий о своей смерти на Самайн, когда погибают те, кто нарушает свои обещания.
Выдержав твой взгляд, я делаю пригласительный жест присесть, вот только возле этой кушетки нет не единого пуфика, кресла или стула, так, вышитые подушечки разбросаны по каменному полу террасы.
- Играй со мной. - глагол слетает с моих губ сразу процессом, никаким не вопросом, - не хочешь ли ты, согласен ли ты, на Самайн никогда не отказывают просящему. Шахматная доска уже развернула передо мной фигурами цвета блэк, и я знаю тебя достаточно давно, чтобы быть уверенной: уже придя сюда, ты шагнешь и дальше, ведь…
- Белые ходят первыми.

Рабастан...
Мне кажется, я сохранила хотя бы остатки рассудка, но в следующую секунду, обернувшись на тебя, понимаю, что нет — обречена, задушена, на максимум выжата... Я просто стою и ровно смотрю на тебя широко раскрытыми глазами. Это невозможно, просто невозможно, какое же невероятное сходство с отцом, и ты в сорок четыре — будто его живая реинкарнация в этом мире.
Хриплый голос, движения... смерть Морганы — да всё! Я бы готова выть и рвать на себе волосы от осознания, что этот человек снова появился в мой жизни, но нет...
Ты — никогда не был им.
Ты бы никогда...
— Nox. — чужая палочка слушается из рук вон плохо и даже простейшие заклинания отнимают у меня массу сил. Спать, спаа-ать, я просто безумно хочу спать, но не могу это сделать. Годы тревожного забвения сложно назвать полноценным сном, и мои напряженные веки сейчас словно натянуты на невидимые спички. И я понимаю насколько мне плевать, на лохмотья, на пыль и грязь кругом — эльфов здесь нет уже давно. Чертов Люмос, заставил широко открыть глаза на пару мгновений, и я блаженно снова погружаюсь во мрак, что вовсе не мешает приближаться к тебе... Утренняя синева очерчивает твой тощий силуэт, когда я просто бросаюсь навстречу к тебе.
— Рабастан... — мой старый друг, в молодости обласканный полутонами моей иронии и фамильного сарказма, а после верный товарищ в бою и мой главный конкурент за внимание мужа. Были и другие, конечно... Но время сейчас всё расставило на свои места, где же сейчас его любовники? Отрастили сытые животы, засиживаясь в министерских креслах, нарожали детей, обрюхатив своих грязнокровых жен, но некоторые, особо талантливые, давно сгнили в земле сырой, не выдержав натиска войны, не выстояв боя против тех, кто природой создан сильнее... Переломанные хребты на рельсах Хогвартс-Экспресса, искореженные муками лица под разбитым стеклом витрин фешенебельного универмага Хэродс — моего последнего большого теракта в Лондоне перед визитом к Лонгботтомам.
— Спасибо, что... ты живой. — крепкие, не верящие, объятия стискивают тебя словно клешни, и я замечаю, как в зеркале из дальнего угла отражаются мои тощие, словно сухие коряги, руки. Мы смотрим друг на друга и в унисон понимаем, что наши тела больше не мягкий сочный плод, а скорее косточки, гнилые и мертвые внутри, у которых нет будущего, одни только похороны в мягкой влажной земле. Твое лицо... Мерлин, оно стало таким угловатым и острым, что кажется, будто я легко могу порезаться.
Я выгляжу не лучше. А ведь до того, как Азкабан забрал мою красоту, я выглядела роскошным произведением искусства — была сексапильной и чувственной, а воздух вокруг словно наполнялся желанием, когда я входила в комнату. Густые роскошные темные волосы – предмет моей особой гордости, выгодно оттеняли кожу – идеальную, матово-бледную, как у всех богатых и чистокровных. И никакого плебейского загара у утонченной и изящной Беллатрикс Лестрейндж, в девичестве Блэк. Вплоть до того самого дня, когда меня засадили в Азкабан, я была бриллиантом чистой воды и никому не позволяла забывать об этом!
Единственное, что нынче осталось во мне от бриллианта – это твердость, а душа, до сих пор живущая в моем опустошенном теле разрушена бесконечными ночами тьмы и смерти, жестокими, изощренными пытками дементоров. Если сравнить меня с бриллиантом сейчас – изъяны испортили драгоценный камень красоты, оставив лишь редкие отблески былого великолепия.
Я стою в тени утренних сумерек, крепко сжав тебя руками, в старой, но всё так же элегантной гостиной собственно Дома, в статусе Первой леди и полноценной, — наконец-то! — хозяйки этого поместья, но излучаю столько же жизни, сколько исходит от серых могильных плит на семейном кладбище Лесрейнджей.
Хочу ли я снова стать живой?
— Сразу вышвырнуло сюда...
Значит ли это что все барьеры Холла открыты или мы перемешены силой магии нашего Лорда?
Надо проверить...
Глаза в глаза. Я помню тебя полным жизни, постоянно в движении, словно хаотичная сила чистой энергии. А сейчас тьма окутала и тебя, мой друг, и она подобна савану, а хаос забрал разум — и теперь ни я, ни ты не покоряем лоском и могуществом, а внушаем страх. Живость и жизнелюбие мутировали в молчаливую враждебность; это враждебность подобна чудовищу из детских кошмаров, живущему в шкафу, а уверенность в его существовании не может развеять ни свет, ни уговоры родителей. Мои — тоже уже мертвы... не жаль?
— Где остальные? Где Рудольф?
И я боюсь произнести самое страшное, — при смерти, — что было подпиткой для моих личных тюремных кошмаров, которыми раз за разом услаждались дементоры. Но гобелен, это магическое родовое Древо, которое никогда не врет и все открытые даты вновь впечатались в мое сознание секунду назад.
— И где... где, драккл задери, наши палочки?!