Чип
Раса: любая, но необходимо наличие регенерации, возможности исцелить себя.
Общие черты: Авантюрист, бизнесмен, нужен постоянный движ, бездействие равно тревожность. Постоянно ищет новые места, опасные ситуации, риск. Импульсивный. Внутренний конфликт между порядочностью (воспитание) и жестокостью (тяга к насилию). 

Иштван (не Борис, но животное)
Раса: не человеческая (предпочтительно, хтонь или какой-то шаман/хмырь; что-то связанное с кровью и живучестью).
Общие черты: каннибализм, проблемы с психикой, провалы в памяти, самоистязание, садизм - короче говоря, сомнительная личность с сомнительной моралью, которая руководствуется своими «хочу».

Обстоятельства, которые необходимо учесть.
У Иштвана - древний обедневший род; мать-«ведьма»; был брат-близнец - отношения созависимые; с уходом в неприемлемую связь (выразимся красиво, да).
У Чипа - древний богатый род; отец - тиран; мать - не потакает тирании, но и не осуждает ее; брат - обласканный первенец, Чип - младший сын (горе в семье). Вся семья уже мертва.

Возможность быть из противоборствующих родов/фракций для них. Возможность быть давно знакомыми, избавляться от родственников друг друга. Если есть возможность жить по 300 лет - огонь.

Совместная динамика: они давно связаны, обстоятельствами, пережитым и причиненным друг другу. Невозможность разорвать связь, насилие как базовый язык для всего, постоянные провокации.

Иштван запоздало; грубо; тыльной стороной ладони вытирает искривленные в недовольстве губы; проглатывает вязкое послевкусие его языка; сглатывает слюну еще раз; а за ним еще - как быстро он отмоется? когда вернется за следующей порцией? - какой-то раз, но он - вкус; весь клятый Лэнгфорд - сколько не глотай; сколько не подставляй лицо прохладной воде, не смывается; намертво въелся в ротовую полость; прилип к деснам; зубам; осел на щеках; сквозь мелкие раны просочился; смешался с кровью: Иштван кончиком языка повторяет за ним; по свежим; кровоточащим следам касается разошедшейся в углу рта кожи; скалит зубы; ведет языком по обратной стороне зубов - Колесница каждый раз настырно пытается вытащить из него что-то; разобрать по кирпичам; Башня каждый раз артачится; не хочет ничего отдавать; в нем нет ничего лишнего; нечего рыскать; нечего взять.

- Нам не нравится делиться, Иштван. - Только иногда; следующее "когда".

Раз нечего взять, то и лезть не стоит; не стоит позволять ему жадно шарится по углам, где не найдется ничего стоящего; святого, но Иштвану отчаянно хочется вернуться за дополнительной порцией; отчаянно хочется отдать то, чего нет; о чем не имеет ни малейшего понятия сам, а значит, оно ему в общем-то и без надобности; он обойдётся и без этого; пусть это выскребает из него Лэнгфорд; пусть Лэнгфорд с чем-то катится ко всем чертям: Иштван - разомкнув губы; зубы - набирает полный рот воды; сплевывает лишь хорошенько прополоскав; беззвучно чеканит «ненавижу» прежде, чем подставить лицо под воду; закрыть глаза.

- Так убей его, Иштван. Чего ты медлишь, Иштван? - Он еще не закончил; толком и не начинал.

Сидеть на кафеле холодно; от воды щиплет раны, но они без того горят, а боли не бывает много; не бывает достаточно; бывает только в шаге от адских врат, ведь дорога в рай ему заказана; приходится поворачивать назад, чтобы подальше от Бога и Дьявола; говорят, там не будет голода; без голода не будет Башни; не станет Иштвана? у Иштвана урчит живот; Иштвану нечего возразить; не особо хочется вставать; хочется спать; опять так невыносимо хочется спать, что можно сделать это и на голодный желудок; он все равно не насытится; он все равно останется в секте оставленных без сладкого; извечно недовольных мальчишек с голодными глазами, чей чертов Неверленд закрыт на реставрацию; пряничный домик сожжен теми, кто успел отожраться.
С-б-е-ж-а-т-ь.

- Это не так уж и сложно, Иштван. - Он знает как.

Если он ведьма, то в качестве приманки стоило делать жилище из мяса; стоило озаботиться нужной степенью прожарки - Чарльз Лэнгфорд не ест сырое там, где Иштван с удовольствием полакомится свежими кусками; не наоборот; наоборот теряется смысл сказки; все перемешивается; запутывается, и дети лакомятся идеально; с хрустящей корочкой поджаренной ведьмой; требуют - стуча ложками по столу; скандируя «ублюдок» - добавки: Иштван готов поделиться с ним; Иштван все равно не знает что ему нужно и как правильно; не помнит изначальный вариант рассказа; делает, как хочется; как получается; как скажет Колесница - сегодня пусть забирает все; пусть разбирает по кускам; разбирается сам; и дальше; ещё раз проталкивает язык в глотку; возвращается; хотя бы до утра.

- Нам не нравится твоя слабость, Иштван. - Ему не нравятся их голоса.

Он пятерней зачесывает назад мокрые волосы; открывает глаза стоит холоду из-за открывшейся двери войти рука об руку с Лэнгфордом; стоит им обоим задержаться в ванной комнате; остаться одному - нужному? - из них: Иштван мимолетно жалеет, что не он избавил Колесницу от одежды; его самостоятельность сыграла злую шутку с ним? Иштван поджимает губы; хочет думать, что не обязательно снимать обертку самостоятельно, чтобы наслаждаться содержимым; мысленно возвращается к откупоренной; щекочущей ноздри запахом крови бутылке; к сколотому горлу, о которое легко порезаться; к тёмной жидкости, что давно не плещется у кого-то внутри; просто заперта; просто позволит ему ещё немного исцелиться; ещё немного побыть живым; теплым; не сытым.

- Обидно, да, Иштван? - Ненадолго.

Иштван не протягивает руку; поднимает голову и молча наблюдает за тем, как Лэнгфорд моется; как по его лицу; груди; ногам стекает; стирается кровь; отпечатки Иштвана: никаких следов; никаких доказательств; никаких точек соприкосновения; только пахнущая отвратительным гелем чистота; пустота, капля за каплей заполняемая раздражением; очередной порцией ненависти к посмевшему избавиться от его присутствия Колеснице; он - Колесница - должен немедленно вернуть все, как было; Башня его - Колесницу - ненавидит-ненавидит-ненавидит; позволяет взять за волосы; затянуть; направить; решить за себя.

- Может дашь ему убить себя, Иштван? - Им бы сходит нахуй; ему может и стоило бы дать.

Чарльз Лэнгфорд моет ему голову пока Иштван со смесью удивления; обиды; гнева пялится на него; безвольной куклой зачем-то умудряется стоять на ногах, когда упасть; хорошенько приложиться затылком о бортик душевой - лучший вариант; прекрасный переход в стадию сна: с него льется - ничего нового; неожиданного; странного - грязная; мыльная вода; ничего нового; неожиданного; странного, если бы не причина в Колеснице; если бы Башня делал это все сам; если бы были силы, то Башня оттолкнул бы его; переломал пальцы; не дал приблизиться; затолкал слова обратно в горло; разорвал голосовые связки - у Башни уже есть силы; его забавляет странная; молчаливая близость; неторопливое; осторожное насилие; кажется, такое уже было; когда-то, когда он вытащил Иштвана из заботливых; загребущих рук Аненербе; когда-то во времена, которые Иштван помнит урывками; приступами стенокардии.

- Напомнить тебе, Иштван? - Он все равно отмахнется от памяти.

Он трогает его лезвие; режет подушечку пальца; ведет малой кровью по его губам - Иштван заторможено; спустя пару секунд слизывает капли; хмурится; ненавидит его и за это; ненавидит и тогда, когда под щекой оказывается запотевшая; влажная перегородка; когда угроза давит на больное; на незажившее; когда пальцы отпускают волосы; когда все заканчивается; остается незавершенным; оставляет в груди; в мыслях все ту же скомканность; гадкую паутину без единой мухи; с севшим на диету пауком.
Н-у-ж-д-у.

- Нам ее позвать, Иштван? - Они все равно не прислушаются.

Иштван не делает ничего; Иштван остается с полной бутылкой; с чистой головой; с послевкусием языка; со вкусом крови - пять лет Башня не выдержит; Башня убьет его; Башня хочет убить его сейчас, но для этого нужны еще силы; для этого он - присев на корточки; прислонившись плечом к стене - хватается за бутылку; не разбирая вкус, глотает-глотает-глотает: не переставая зудя, соединяются ткани; все внутри срастается; снаружи - хватает лишь на свежие струпья; ни черта ему не хватает; мало-мало-мало.

- Неужели тебе страшно, Иштван? - Возможно.

Бутылка остается валяться на полу; падает и катится в дальний угол, когда Иштван задевает ее ногой на выходе из душа; он наспех вытирает волосы использованным полотенцем; не тронув чистое белье, достает из тумбы возле раковины халат и закутывается в мягкую ткань; туго - ворс цепляется за корочки; сдавливает - затягивает пояс: в отражении ничего нового; в отражении все то же осунувшееся лицо; голодный взгляд; растрепанные волосы - ничего нового; странного; неожиданного.

- Хочешь его убить, Иштван? - Да.

В спальне он - вытащив из ящика комода; задержав взгляд на ампулах - кладёт в карман пачку сигарет; вынимает из упаковки свежее лезвие: в отражении лишенная мусора кровать; открытая коробка; закупоренная бутылка - присутствие в доме кого-то еще ощущается кожей; бросается в глаза; его присутствие в доме - правильно и неправильно одновременно; как что-то привычное; обжитое; позабытое; как что-то новое; странное; неожиданное, и это бесит; злит неимоверно; не дает слезть с иглы; поменять препарат.

- Хочешь его, Иштван? - Да?

С больной ногой; без трости Иштван не так уж и быстро передвигается; Иштвану некуда торопиться; у него достаточно времени, чтобы дойти до кухни; застать Лэнгфорда у плиты; подойти поближе и - схватив за загривок; ногтями для верности впившись в теплую; слегка влажную после душа кожу - наклонить его лицом к включенной конфорке; остановиться в миллиметре от нагретого металла, - ненавижу.

- Тогда убей, Иштван. - Обязательно; не сейчас.

- Почему ты ещё не сдох? Почему я не могу убить тебя сейчас? - Почему он может только - не дойдя до конца; выбрав оставить лицо нетронутым - нагнуть; впечатать его щекой в тумбу рядом; навалиться сверху; задрав второй рукой - слишком чистую; слишком пахнущую порошком; не Иштваном - майку, прижаться к нему; провести ногтями по бедру; уткнуться лицом в мокрые волосы; снова отдышаться; снова не захотеть вставать, - с тебя ужин.
З-а-т-к-н-у-т-ь-с-я.

Чип на самом деле понятия не имеет, что собирается делать с мясом. Ну, очевидно пожарить, но как? Он все еще не научился нормально готовить, да и к чему ему? Он всю жизнь, будучи в цивилизации, полагался либо на прислугу, либо на заведения общественного питания. А вне цивилизации - на подножный корм. Практически. Технически, сварить в походном котелке хуеборгу из говна и палок он тоже способен. Гурманами, в некоторой степени, назвать можно было их обоих: Чип пожрать не дурак, а Иштван, хоть и своего рода сыроед, тоже от котлеты откажется вряд ли. Но хоть какой-то талант к приготовлению котлет был скорее у Беше.

Он, посмотрев на мясо несколько секунд, словно оно может прыгнуть и сообщить ему “да я само как-нибудь, только хорош пялиться”, лазит по ящикам. Гремит посудой, находит сковородку, которая кажется ему подходящей. В одном из кухонных шкафов находятся какие-то травы. Черт бы побрал Иштвана, который скорее всего сам знает что к чему, но почему бы блять не подписать ебучие банки и пучки? Вроде “это для мяса”, “это для рыбы”, как на любой нормальной кухне.

Чип покрутив несколько банок в руках выбирает что-то, что хотя бы знакомо пахнет паприкой. Масло, которое он находит, по запаху оливковое, тоже сойдет.

Он, снова остановившись у плиты, думает, надо ли сначала что-то сделать с мясом или стоит сразу поставить сковороду на огонь? Пялится на голубые, мерцающие лепестки газа, краем глаза видит, как Иштван заходит на кухню. Чип снова невольно отмечает, что тот продолжает хромать, хотя никаких открытых ран, кроме очевидных, он на нем не заметил. Либо тварь сломала ему ногу, но тогда он скорее всего обнаружил бы гематому, либо он сломал ее до встречи с тварью на дороге.

Лэнгфорд собирается озвучить вопрос, который если не будет произнесен вслух, будет долго зудеть в нем, биться о стенки мозга назойливой мушкой. Но Иштван, отзеркаливая его движения, клещом цепляется за кожу на его голове, сжимает волосы, приятно покалывающий верхние позвонки озноб спускается по его шее вниз, пока ублюдок настойчиво и резко наклоняет его лицом к конфорке. Чип цепляется пальцами за край столешницы, напрягает руки и плечи, чтобы не дать ему макнуть себя лицом в огонь. Адреналин вновь подскакивает, приятным наприяжением растекается по телу. Кожа на его лице греется, практически нежное тепло концентрируется в одной точке на его скуле, находящейся ближе всего к конфорке. Резко белеет, вздувается пузырем, не успевшим набраться прозрачной жидкостью, края ожога становятся четкими и багровыми, обожжённая плоть под пузырем влажная, розово-красная, местами тёмная, почти бордовая, не кровит, а сочится желтоватой плёнкой. Ему больно, больно, больно. Теперь он чувствует в полной мере, растекающуюся по лицу агонию.

Она, вместе с его “ненавижу” теперь такая обыденная и привычная, ностальгично приятная, как и все сегодня, по чему он успел изголодаться. Это даже не ненависть в полной мере, наверное. Хотя, может быть и она. Может быть какой-то очередной ярлык, который просится, чтобы его навесили, чтобы было хоть какое-то объяснение. Это что-то. Что Чип чувствует тоже, какую-то сильную, ошеломительную эмоцию. И если обозвать ее коротким “ненавижу”, то пусть будет так. Ему кажется, что если он шевельнет губами, чтобы ответить, то они облезут в ожоге тоже, изойдут гнойными пузырями. На мгновение, ему хочется отпустить пальцы, поддаться, упасть лицом в голубые, облизывающие желто-белым языки, и посмотреть что будет.

Сделай это. Сделай.

Почему он ещё не сдох? Почему он не может убить его сейчас? Ох уж эти вечные вопросы, которые он задает периодически и себе.

Сделай это.

Он почти отпускает пальцы и расслабляет плечи, но Иштван уже и сам отдергивает его от плиты. Ослепляющий жар пропадает с его лица, которым его тут же впечатывают в тумбу. Пузырь на скуле лопается, размазывается ошметками обожженой, дряблой, желтовато серой кожи. Ему кажется, что ожог не особо то сильный, быстро заживет. Он давно перестал рационально и уж тем более объективно оценивать степень каких-либо повреждений. Чип невольно стонет от боли. Может, не совсем от боли или не только от нее. Вот блять именно по этому он так чертовски скучал. Именно по этой секунде, по этому состоянию, по этим обстоятельствам, по этой туше, навалившейся на него сзади. Как вообще возможно объяснить кому-то другому, что ему нужно именно это? Не церемониться? Чтобы иногда или чаще, чем просто иногда, было вот так на грани? Никак. У него даже не возникало особого желания, только усталость от самой мысли.

Чип убеждает себя, что ждет, пока восстановится его лицо. Пока кожа окончательно отшелушится, пока, набегая тонкой волной на кратер, нарастет новая, или хотя бы затянет его тонкой пленкой сукровицы. На самом деле ему просто нравится вес Иштвана на спине, его присутствие, прохлада на пояснице, которая сменяется мягкой тканью халата. Давление. Его не столько бесит, что ему все это весьма импонирует, сколько тот факт, что он добровольно себя этого лишал несколько лет. Бесит, что Иштван этим как будто пользуется. Говнюк.

- Это узел халата или ты так рад меня видеть? - Он возит уже зажившими, с сошедшей краснотой губами по столешнице. Отпускает закостеневшие пальцы с ее края и ловит руку Иштвана на бедре, чтобы он, такой засранец, не удумал ее убрать. Разрешает себе качнуться назад, чтобы вжаться в него сильнее. Он бы, может, остался в таком положении на некоторое время. Может, даже стянул бы резинку трусов немного ниже и продолжил. От этой мысли член заинтересованно шевелится. Щека и скула, трущиеся о теперь кажущуюся грубой поверхность кухонной тумбы, чешутся, рана, не может в полной мере восстановиться, пока он постоянно ее касается, жжется.

Но он пиздец как голоден. И он уже почти все приготовил, было бы обидно бросить сраное мясо на полпути. И сколько бы он не пиздел, он не собирается расставаться еще на пять лет. И даже на год не собирается. И даже на полгода. Не сейчас. Сейчас и завтра, и послезавтра и еще некоторое время пусть Иштван повоняет о вездесущей Колеснице.

Чип упирается руками в стол и поднимается, разворачивается, чтобы остаться с ним нос к носу. Край столешницы неприятно впивается в поясницу.

- Уверен? - Чип усмехается и жирно намекает на то, что может их и отравить. Или сжечь мясо. Или и то, и другое, и Иштван об этом прекрасно блять знает.

- Та тварь с дороги явно обрадуется, если мы отравимся. - Он, не развязывая пояс, лезет под полу халата, ведет пальцами по ране на животе, чтобы убедиться, что Иштван не закинул игрушки под кровать, не смел сор под ковер, не прикрыл халатом беспорядок. Он скребет ногтем по струпьям, удовлетворенный тем, что рана затянулась. - В последние пять лет кулинарные курсы я не посещал, - ведет рукой под халатом выше и ощупывает плечо тоже, по инерции подковыривает корочку на ране, но оставляет ее в покое.

- Но раз ты настаиваешь, - он достает руку из-под халата и сует ее в его карман. Острая боль в пальце, как защита от воров. Ну конечно же, в каком кармане у Беше не хранится какая-нибудь острая хуйня? - Ауч, - он все равно нащупывает там пачку сигарет. Машинально сует порезанный палец в рот и облизывает порез. Поздно спохватывается, что невольно дразнит голодное чудовище. Но когда понимает, то уже не может отказать себе в таком удовольствии. - Мне то не впадлу.

Ему нравится, что Иштван все еще рядом. Нарушает его личные границы. Хотя, нарушает ли? Все равно их границы уже очень давно весьма размыты. Для Колесницы границы не существуют вовсе. Ей претят любого рода ограничения. Он продолжает держать Иштвана за узел на поясе халата, не дает отойти.

Одной рукой, отточенным за годы движением достает сигарету, заставляет кончик затлеть, подержав его в пламени конфорки, затягивается и зажимает сигарету зубами, освобождая руку. Это давно не “Лэнгфорд&Тайлер”, но ему приятно знать, что они еще не загнулись и все-так же не плохи, хотя он не принимает активного участия в делах компании.

Как бы ему ни хотелось связать Беше этим его поясом и хорошенько отходить сковородкой, он только оттесняет его от тумбы, чтобы дать себе пространство для маневра, и отворачивается. Берет сковородку для того, чтобы с лязгом шмякнуть ее на плиту.

- Кто сломал тебе ногу? - внезапно Чип вспоминает, что хотел задать этот вопрос. На глаз льет масла. Посыпает мясо какой-то приправой, обдает его выдыхаемым сигаретным дымом, и бросает куски на раскаленную поверхность. Мясо тут же начинает аппетитно шкворчать.

- Ты удивительно живуч, Иштван.
Он поднимает к вошедшему лицо; вычерчивает взглядом касающуюся металлических прутьев камеры линию бедра; перескакивая область выведенной фраком грудины, заглядывает в отражающие реальность узкой; каменной комнатушкой глаза: Тамас появляется слишком уж вовремя; Тамас никогда не спешит; Тамас намеренно опаздывает - Тамас чертова квинтэссенция всего «самого идеального для высшего общества» и сразу.
У Тамаса даже запах - он шумно втягивает воздух; кривится - смесь столь любимых матушкой специй, где от россыпи паприки он - звучно; утыкаясь носом в своё плечо - чихает, а от остро-пряного майорана в оскале; презрительно приподнимает верхнюю губу: к этому блюдо он успел привыкнуть, но значит ли то, что оно ему нравится?
Он шире скалится стоит Тамасу войти; стоит Тамасу приблизиться он …

«Проснись, Иштван.»
Он кулем заваливается вперед; виснет на натянутых цепях; утыкается лицом в порванную рубаху; в горячую кожу; в какофонию запахов, которой насытиться; надышаться пытается да только ничего не может перебить едкую; густую вонь злосчастного ладана: голова отвратительно идет кругом; в своем круговороте сводит с ума, будто он чертовски накурен и сразу беспросветно пьян; будто язык во рту - неповоротливый; ядовитый слизняк; будто попал на палубу бумажного корабля в самом эпицентре безумствующего в океане шторма.
О-б-е-с-ф-о-р-м-л-е-н.
Металл впивается в кожу; натирает и режет; руки и ноги сводит от неудобной позы так, что мышцы ноют; дрожат, и единственное, что его как-то; зачем-то держит - каркас из цепей, ведь каркас из собственного мяса и костей давно ощущается ватной массой; и тот ощущается не весь; ощущается даже не сразу, а кусками; отрезками; тусклыми вспышками зуда: он - сплошная субстанция; забытое на плите и знатно переваренное блюдо.
«Вырвись, Иштван.»
Он злится - он рвано; хаотично дергается прибитой булавками к дощечке мушкой - он не может выбраться - он высушенное для коллекции насекомое и, право слово, коллекционеру стоит к грохоту прислушаться; поторопиться, если тот в мгновение ока не хочет лишиться своего экспоната; своей находки: цепи гремят; цепи бьются о камни; цепи выбивают из каменной кладки мелкую крошку сцепляющего состава, что осыпается ему на голову - в волосах застревает; сыпется по плечам - кожу царапает; на пол с глухим стуком падает.
«Сорвись, Иштван.»
Он - на передышке - бессвязно; дико хрипит визитёру в изгиб шеи; ведёт носом вдоль яремной вены к углублению между липких ключиц, где останавливается; облизывается прежде, чем продолжить спускаться вниз; морщится, когда на путь возвращается помеха; когда голая кожа прячется в прорехах ткани; стыдливо выглядывает из кусков: так восхитительно; безбожно пахнет, что он готов переломать себе на руках все пальцы; вывернуть суставы, чтобы выбраться; чтобы добраться до пищи; чтобы забрать то, что считает своим бесправно.
Н-е-и-с-п-р-а-в-е-н.
Он - выгибаясь до допустимого позвоночником предела; до хруста - лбом льнет к свежим ранам; носом упирается в грудь и дышит хрипло; дышит рвано; дышит чьим-то телом: пока кровь шумит в ушах; вытекает толчками; мало, он ничего кроме неё - крови - не чувствует и не слышит; пока глаза плотно закрыты, он не знающий кто перед ним - слепой; глухой и слабый - калека; ошмётки человека, что криво ухмыляется; нервно - в который раз - облизывается; сглатывает кислую слюну.
«Попробуй. Иштван.»
Он пытается выстроить; раскроить из слабых; смазанных движений губ набросок для «кто - ты - все - никак - не - пойму», но на полпути бросает эту затею; смеется, но скорее беззвучно содрогается с изредка появляющимися среди лязга каркающими звуками; всхлипами: чужая кровь не дает ему подсказок; собственная кровь и та не слушается; отказывается согревать, а той информации, что он ещё может собрать недостаточно для полного восприятия.
«Узнай, Иштван.»
Он высовывает кончик языка; кончиком языка касается соленой; разорванной кожи, где несколько капель слизывает; где даже после этого - какое отвратительное; будоражащее чувство - не может четко определить личность: любопытство подстегивается неопределенностью; безликость вошедшего складывается в такое же обезличенное; обеззвученное; молчаливое «н-а-к-о-р-м-и м-е-н-я».
Г-о-л-о-д-е-н.
От заученного; жалобного «пожалуйста, мне нужно поесть» до импульсивного; гневного «сдохнуть как я хочу тебя съесть» один пропущенный удар сердца; одно случайное прикосновение к рассеченной ране; один судорожный вдох: кровь узорами отпечатывается на лице; кровь темно-алыми корками липнет; следующая крохотная капля крови на кончике высунутого языка - одна неоплаканная гибель; один оживляющий чудовище Франкенштейна импульс.
«Вырви, Иштван.»
Визитер на вкус, как запретный; сгнивший во рту Евы плод из застенок Эдема; как покрытые ржавчиной крови серебряные бусины розария и как бы не было ему больно; как бы металл не разъедал нутро, это не заставит его - начав; запустив зубы - остановиться; это заставляет его что есть мочи дернуться вперед; рвануть; столкнуться и … мазнуть подбородком по плечу; промазать; повиснуть; потеряться.

- Иштван, сколько ещё ты будешь с ним возиться?
Он вздрагивает; сутулится и - бережно снимая шкуру с задних ног - пытается ускориться; пытается не повредить внутренности и мясо; пытается убедить себя, что не стоит так торопиться; что не стоит так волноваться: последний месяц он только и делает, что пытается, а она смотрит на него с пробирающей до костей задумчивостью; молчит, словно сомневается.
- Ты соврал мне, сказав, что можешь справиться, Иштван?
Он злится, когда она с таким презрением над ним насмехается; злится и - надрез выходит кривым; нож задевает желудок - ошибается; содержимое выливается; растекается по туше и его рукам вместе с удушающим; резким ароматом: мясо окончательно испорчено, и он чувствует себя виноватым; с размаху вонзает нож в столешницу; рядом с тушей.
Ему придётся его приготовить и сожрать; ему придется еще очень долго; не смея зажать уши слушать, как она нахваливает его отражение; как рассыпается в восхищениях, когда его невыносимо совершенное отражение невыносимо совершенно со всем справляется: зеркало в их комнате очень быстро обрастает царапинами; трещинами покрывается - теперь ему нравится, как он отражается; нравится, как он - когда злится; когда ненавидит; когда удовлетворяет себя - улыбается.

«Оглянись, Иштван.»
Он однобоко улыбается и мотыляет головой; приподняв голову, со все еще закрытыми глазами принюхивается; сочтя запах смутно знакомым, щерится и вновь разрубленным червем дергается; утягивающему давлению натянутых конечностей; цепей сопротивляется: камни под коленями трутся о камни; скрежещут и кожу царапают; в кожу впиваются.
Д-и-с-т-р-а-к-ц-и-о-н-е-н.
Боль в нем просыпается отголосками звучащей где-то вдалеке грозы; росчерками вспышек с блуждающим эхом: рана на затылке ноет и саднит; свежие порезы кровоточат и - в грязи; с прилипшими песчинками - так жутко чешутся, что он не может «усидеть на месте»; трется щекой о никуда не девшуюся грудную клетку; елозит по полу - по очереди; с упорством барана - коленями.
«Сильнее, Иштван.»
Он отчетливо «видит» чем визитер является, но не может разобрать обволакивающую карту личность: Колесница по мостовой - грохоча - мчится; Колесница в его жизни двулика; Колесница - брошенная в лицо вызовом перчатка, где личность противника - не такая уж и загадка; место дуэли знают внутри мыслей жалкие единицы; снаружи - никто не явится. - Удивлён, что тебе мое положение не нравится.
«Сломай, Иштван.»
Что Тамас; что занявший его место - не из одного теста, но от того, как возмущенно бьется их - общее; в его одурманенной голове спутанное - сердце, сложно откреститься; сложно отстраниться, и он - от души почесавшись - припадает щекой к груди; шевеля губами, считает глухие удары. - Ты сам тогда оставил меня в сыром подвале.
«Давай, Иштван.»
От нахлынувшей злости; от затопивших память воспоминаний он - грубо; нервно;  эмоционально - воздействует на скорость сердцебиения; воздействует на температуру крови; воздействует на концентрацию боли - сам с последствиями сталкивается; в обратной волне тонет: кашляет кровью; слизывает с губ бледно-розовую слюну; ярко-алые полосы об рубашку напротив вытирает; мелко дрожит; пальцы сжимает и разжимает. - Или этого мало?

Пока он здесь, его ждут неоконченные дела в доках. Пока он здесь, кто-то другой состряпает контракт на китайские поставки. Пока он здесь, шансы ускользают сквозь его пальцы, но другие - появляются, вырисовываются на карте возможностей, что вечно мельком, недостаточно ясно показывает ему Колесница. Словно карта разложена на захламленном столе клептомана, нужно приподнять три стакана, два пера, карманные часы, нож, стопку писем, чтобы отыскать где-нибудь красный крестик.
Пока он здесь, скучает по его вниманию неоконченный перевод дневника Тамаса. Хотя, признаться, он скучал и когда Лэнгфорд был дома. Он довольно быстро перевел всю латынь и раздобыл англо-венгерский словарь, но дальше того дело продвинулось слабо.
И вот он здесь, раздражен тем, что Иштван снова ворвался в его жизнь случайно, без предупреждений, пускай на этот раз, кажется, и не по собственной инициативе. Раздражен тем, что до того, как узрел узника на крепких церковных цепях, не осознавал, что всплывать сумбурно раз в месяц ему становится мало. Пока он был там, пока был занят делами плантации и завода, его не оставляло ощущение, что он сходит с ума куда сильнее, чем в присутствии Надашди. В бесконечном ожидании вторжения в свое пространство, в настороженном взгляде бегающем по оживленной улице, в беспочвенном гадании - кто умрет следующим. В предвкушении и разочаровании.
Он склоняет голову в попытке разглядеть его лицо, но быстро бросает свою затею. Иштван реагирует на его голос, но как-то странно. Его чем-то опоили? Одновременно с очередным уколом раздражения, Чип оборачивается и оглядывает помещение, насколько может. Как будто кто-то оставил здесь большую бутыль с наклейкой «яд» для подсказки или мешочек с запиской «Мерзких носителей карт травить этим. Три чайных ложки на завтрак. Не сдохнет, но эффект интересный». Темница, однако, никаких подсказок не оставляет, кроме той, что судя по обстановке, Чипа держали почти в такой же.
Лэнгфорд снова возвращается к безвольному Надашди. Разве что не вздыхает. Может быть, святые люди, все-таки предприняли какие-то меры предосторожности. Из того, что Чип о них знал или предполагал, их церковь или ее часть существовала довольно давно. До сих дней упоминания бы о ней не дошли, если бы они были насколько тупы, что не знали как обращаться с пойманными таротами.
От разрушений, нанесенных Башней, их это, однако, не спасло.
Надашди, несмотря на свое состояние, кажется, чует чужое присутствие. Чип чуть отклоняется назад, но недостаточно для того, чтобы до него не достали. Ему как будто бы нечего бояться. Иштван, раскачивающийся на цепях у стены как побитая псина или, скорее, как запертое в темноте животное, признавшее явившегося к нему человека. Тыкающееся мокрым носом в ладонь в надежде получить кусок мяса под стол.
Его прикосновение заставляет Лэнгфорда зашипеть. Мелкие частые ранки, синяки, рассечения и ссадины, вся прочая прелесть, доставшаяся ему от святых людей, сливались в единую сеть, карту рек и полей британского королевства. Слегка подсохшее, но отнюдь не зажившее. Расходящееся корочками берегов и начинающее сочиться в ошметки рубахи. И Ишван утыкается именно туда, по-живому. Чип не отклоняется сначала, потому что холодная щека в первое мгновение не дает почувствовать жжение.
Чип не отклоняется вовсе, даже от малоприятного жжения, потому что не знает почему. Он будто ощущает некоторую беспомощность оппонента, а с беспомощным оппонентом - скучно. Недостаточно азартно. И это становится одной из капель, из причин его непомерно разрастающегося презрения к церковникам. Они, пускай косвенно, но лишили азарта его игру. Сковали его оппонента.
Достаточно лицемерно? Вполне. 
Иштван начинает брыкаться, и Чип поднимает взгляд на мерцающие в свете факела крепления в стене. Тогда, в Венгрии - это было частью его плана, частью его деяний. Он на самом деле подозревал, что крепление не выдержит, что можно будет почувствовать что-то, адреналин, не скуку. А здесь, как он уже упомянул, цепи были покрепче. Они гремели о стены, но вряд ли кто-то слышит грохот, кроме них. Слишком толсты стены, слишком глубок подвал, слишком много мертвых тел по пути сюда, уже не способных слышать вовсе. 
Чип наклоняет голову и вытряхивает из волос крупицы каменной пыли. Он все еще не понимает, почему бы ему вот прямо сейчас не подняться и не уйти.
Но пока у него есть возможность и странные условия игры, он решает иметь дело с тем, что есть, и испытывает границы, пока предоставился шанс. Свои в том числе. Пока у него нет сил, чтобы на всех парах съезжать в пропасть с криком эге-гей, пока у Башни нет сил провоцировать его. Он закрывает глаза, ощутив движение чужого дыхания по шее и ключицам. Где границы Колесницы? Это риск или блажь? Пока чудовище хрипит и не предпринимает никаких попыток выпустить зубы, ему интересно - почему и сколько это продлится. Где грань? Подскажет ли ему карта, когда он подступит слишком близко? Или какого ляжна он опустился до того, что защищал ее от очищения святой водой и болью?
Чудовище обнюхивает, но не нападает, хотя все шансы есть.
Чип терпит боль, допускает ее, хотя вся грудь саднит. С другой стороны, абсолютно вся поверхность его тела сейчас болит, поэтому - капля в море, чего уж там. Грудь обдает горячим, хриплым смехом. Как далеко он не зайдет?
Он сумасшедший.
Кто из них двоих? Отличный вопрос.
Как раз в тот момент, когда он чувствует прикосновение липкого языка, тот словно оставляет гематому где-то глубоко под кожей, на самих легких.
И на вопрос о сумасшествии ответ, разумеется, - да.
Чип, наконец, чувствует ее - границу. Переступи ее, перейди, переедь, переплыви, перекатись. То, что пыталось подтолкнуть его изнутри, кажется, скорее подталкивает Иштвана. Тот дергается так, словно готов выбить себе обе руки в плечах. На этот раз Чип отшатывается назад сильнее, упирается пальцами вытянутой руки о пол за спиной. Получает только несущественный удар в плечо. В грохоте цепей ему слышится лязг зубов чудовища, которого ему удалось избежать и вспышку энтузиазма, от которой губы сами собой расплываются в такой улыбке, от которой расходятся и начинают кровить ссадины на щеках.
Чип отталкивается пальцами от пола и снова смещает центр тяжести, возвращается на прежнее место. Часто дышит, как будто засмеется, но нет.
Иштван, побарахтавшись на цепях, наконец, щурится в его сторону. Пары капель было достаточно? Интересно. Эх, кажется, зря он нацедил ему целую чеплашку в Венгрии, когда хватило бы и укола иголкой в палец.
Щека возвращается к его груди. Чип позволяет, Чипу как-то отдаленно, на кромке, нравится, что чудовище не насытилось, что он может продолжать контролировать ситуацию: всего пара дюймов назад и до него не достанут.
- Неужели обиделся? Помнится, ты все же выполз. Парирует Лэнгфорд.
И получает в награду очередной приступ, когда кажется, что сердце стучит так сильно, что кровь польется из ушей. В глазах начинают плясать яркие пятна, становится нестерпимо жарко. Теперь он не удерживает равновесие и падает чуть вперед, упирается коленями в пол. Тяжело дышит. Не сразу понимает, кто из них двоих зашелся в хриплом кашле, когда приходит в себя. В глазах слегка проясняется. На этот раз, когда он понимает, что в ближайшую минуту не выблюет свой же желудок, он смеется. Это как трогать пальцами воду в бассейне, поскользнуться и свалиться в воду. Сам виноват.
- Я уже выяснил сегодня, что святая вода меня не берет, как и твои фокусы.
Иштван, ублюдок, снова потирается об обрывки его рубашки. Те липнут к разошедшимся вновь ранкам. Неприятно. На этот раз Чип хочет отстраниться и встать, но не может. Пытается отдышаться от приступа, от которого все еще колотится сердце и мелко подрагивают пальцы.
Он хочет его оттолкнуть, поднимает руку и хватается за его челюсть, но только с острой вспышкой боли вспоминает, что пальцы на руке сломаны. Тихо матерится и вздрагивает. Но руку не отнимает, оставляет захват только двумя пальцами, чтобы задрать на себя безвольную шею.
- Ничтожно мало.
Оттолкнув его от себя пальцами и по инерции оттолкнувшись сам, он, все-таки, тяжело поднимается на ноги и отходит на пару шагов, чтобы снова окинуть картину в целом. Разрываем очередной порцией противоречий: его слишком бесит, что этот подвал буквально провонял отголосками его отца и, может, даже брата. Чип не может представить себе ситуацию, в которой ему понравилось бы видеть кого-то скованным. На ум естественно тут же приходит Зола, Хэппи или Эйб, даже проклятый бухгалтеришка, до которого он так и не доехал, и ему становится тошно от этой мысли. Но Иштван. Разрушает своим идиотским присутствием всю картину мира.
Лэнгфорд отворачивает и подходит к телу, распростертому почти у двери. Трогает его ногой, но тот не движется и не дернется уже никогда. Оказавшись, судя по всему, в эпицентре ярости Надашди, удивительно, как ему башку с плеч не сорвало. Все лицо - месиво из кровоподтеков из всех возможных дыр. Чип такое уже видел, в прошлый раз его впечатлило больше.
Присев, рядом с ним, он начинает одной рукой методично ощупывать его сутану на предмет карманов.
- Знаешь, что мне интересно? Как им удалось тебя сюда приволочь, м? Не прими за комплимент, но ты недостаточно туп для того, чтобы даться в руки людям. Что-то скрипит под телом. Чип, бесстрастно, словно занимается этим каждый день, сует руку в хлипкую жижу под его спиной. Никаких вытекших органов по крайней мере, только густая кровь, - возможно, последствие разбитой при падении головы, - и привязанная к поясу ключница. Честно говоря, жаль, он планировал позаимствовать у него рясу, чтобы не разгуливать в одних подштанниках. Но, вероятно, кто-нибудь заметит, если обнаружит пятно крови таких размеров на его спине.
Обувь с другой стороны… Не его удобные ботинки, конечно, но сойдет, чтобы выбраться отсюда.
Он избавляет церковника от обуви и забирает себе черные башмаки. Переобуваться одной рукой было жутко неудобно. Он забирает ключи и понимает, что утереть их об рясу надо было раньше, до того, как он поднялся. Поэтому теперь он, плюнув на все, вытирает их о бедро. И смотрит на Иштвана, покачивая связку на руке, словно оценивая, стоит ли утруждать себя.
Пока он проделывал все необходимые манипуляции с телом, он думал о том, что кто-то должен был церковникам помочь. Ну не могла горстка вот таких же тщедушных, как этот, так близко подобраться к Башне. Чип не мог допустить эту мысль, потому что тогда, оказалось бы, что и он сам подбирается к Башне в силу своей тщедушности. Что Башня, не такая уж и крепкая, как могло показаться.
- Кто-то им помог, так?
Подходит к Иштвану ближе. Если кто-то им помог, то с такими помощниками стоило разобраться. Для начала он снимает навесной замок с перекладины на его ногах.
- Может даже, - он наклоняется ближе, - кто-то тебя подставил?
Чип начинает находить свое предположение забавным: Иштвана мог предать кто-то из своих.
- Может, кто-то из твоих прихвостней? Он вспоминает сестер, которые пробрались в его спальню или того… кого-то, кто-то еще был с Иштваном в церкви, бледный мужчина. Чип бы особо не пожалел, если бы Надашди пришлось свернуть шею кому-то из них.
Лэнгфорд останавливается у его прикованной руки, перебирает ключи, пробует на кандалах. Смотрит на длинные пальцы и подавляет в себе желание ухватиться и сломать.
- В стройном ряду завелись крысы? Цепь с одной руки падает, Чип обходит его, висящего на одной цепи и расковывает вторую руку.
- Наверное, досадно.