shadowheart » шэдоухарт
baldur's gate 3  » врата балдура 3

• Маугли наоборот: оставила волка в лесу, чтобы быть воспитанной готическими женщинами в городе; • ну и в целом вполне прониклась стилем "верните мне мой 1407-ой"; • тщательно скрываешь это ободком на лбу, но на самом деле вполне себе жаждешь поговорить про Шар, Квадрат, Параллелепипед и прочие божества истиков; • не любишь гитов, тем временем в нашем словаре так много слов для твоего определения: chraith, hta'zith, kainyank, shka'keth, ra'stil? • поножовщина в лагере — звучит как начало прекрасной дружбы; • как видоизменять волосы и ради какой богини — решай сама, я все равно не замечу такие нюансы. Спасибо, что пришла на мой первый в Фаэране гитьянский стэндап, а если серьезно, люблю динамику этих двоих, без игры не оставлю. Сайд-квесты, постканон, что твоей душе угодно. Да и помимо меня в лагере есть прекрасный идейный Урдж и адские булочки Карлах и Уилл, да и Астарион где-то рядом (кродеться), и даже есть Даммон и Хаэр'Далис. Заглядывай сразу ко мне в ЛС или на огонек в наш лагерь. Ну мы

пост от Лаэзель

Это было своего рода пыткой. Сосуществовать с этой кучкой совершенно разных существ. Зависеть от них, потому что иначе твой позор выльется наружу, навсегда тебя обезобразит, лишит личности и принесет твое тело — жалкие склизкие останки — твоему врагу.

Лаэзель, скрипя зубами, шла с ними спасать гребаных тифлингов. Слабаков, который должны были быть грозными воинами, закаленными пламенем самого Аверно, но вместо этого оказались кучкой скудоумных истиков, самых худших из всей возможных, они даже толпой не смогли бы отбиться от опасностей и только ныли как стадо овец.

Спускалась Лаэзель и в Подземье, и его могла бы назвать по-настоящему красивым. Но никому бы не призналась. Потому мерзкие гхейки его облюбовали.

Лаэзель научилась терпеть своих спутников. Все они были со своими слабостями, которые она тщательно запоминала и каталогизировала в своих мыслях. Но с ними можно было сосуществовать. Даже с Шэдоухарт, у которой от одного вида Лаэзель лицо кривится, будто из еды ничего нет, кроме яблочных объедков. Даже с ней удалось договориться.

Когда был обнаружен растерзанный труп бардессы, Лаэзель ее не жалела. Девка — еще одно отвлечение, помеха на пути к яслям, груз, который тянул назад, вправо, влево — дальше от цели.

Убить ее было бы… милосердием? Так говорят истики. Это лучше, чем быть растерзанной гноллами.

Цк'ва. Это точно не лучше. Труп был в такой состоянии, как будто бардессу долго и упорно терзали. Даже воображение Лаэзель редко рисовало такие картины, ее устраивали смертельные кровавые линии и враги, которые валяются в грязи, где им и место. Каждый удар четкий и выверенный. Лишние были ни к чему.

И Лаэзель не жалела Альфиру. Но не понимала, кому может прийти в голову столь бесполезное времяпрепровождение, пока личинка точит мозги. А тому, у кого мозги уже дырявы и без всяких иллитидских паразитов. Лаэзель подозревала Тиаса. Она была уверена. Потом слушала заверения, что он будет утолять свой избыток ярости и кровожадности никчемными гоблинами, которых и в рабы-то могла взять только проклятая Абсолют.

В пылу битвы Лаэзель думала прежде всего о себе. Но все же приходилось подстраиваться и думать, как можно убить встретившиеся по пути отбросы общества истиков наиболее эффективно. Она отвлекла внимание на себя боевым кличем, снося голову одному из бандитов. За своим спутником следила краем глаза.

Магия — это прекрасно и дальнобойно, но ненадежно и отнимает много сил. Лаэзель отвлеклась на него слишком долго, и ее резанули по бедру. Броня гитьянки была образцовой — истикам бы поучиться, да кто им даст. Но для маневренности и прыжков ноги оставались в некоторых местах без защиты.

Расправившись с очередной досадной помехой, Лаэзель тщательно вытерла клинок об одежду поверженного врага. Ей была противна мысль о том, что кровь и кишки убитых останутся на ее мече. Когда она получит серебряный клинок, она будет заботиться о нем, как в яслях никогда не заботятся о маленьких гитах.

Лаэзель была поглощена процессом, но краем глаза заметила, что Тиас слишком уж долго добивает врага. Поэтому ее внимание переключилось на него. И увиденное ей не понравилось.

— K'chakhi! — выпалила она. — Он не станет еще мертвее.

Но ее реплика осталась без внимания.

Лаэзель сказала, что принимает особенности Тиаса. Это было ее осознанное и взвешенное решение. Сомневаться в своих спутниках — это обычное дело, всякий раз, как она точит в лагере клинок. Сомневаться в себе — это недопустимо. Это удел истиков.

Может, Лаэзель допустила ошибку.

— Прекрати это!  — короткий приказ.

Она дернула спутника за плечо, пытаясь отвлечь его внимание. Бесполезно. Лаэзель подумала, будет ли милосердием прекратить его жалкое существование, и рука даже потянулась к кинжалу, но тут спутник будто очнулся ото сна.

— Разумно ли тратить силы? Впереди может быть вдвое больше таких, — она озвучила этот очевидный факт, будто разговаривала с самым скудоумным гоблином. Как ее спутник мог так преображаться?

Впрочем,  об этом можно подумать позже, раз он все-таки пришел в сознание. Нужно обработать рану. На исполосанном теле гитьянки каждый шрам был гордым трофеем из боя, в котором Лаэзель выходила победительницей, но она же не хотела глупо истечь кровью? К слову об этом…

Лаэзель заметила кое-что раньше и деловито обошла Тиаса и коснулась раны на его спине. Вроде практически царапина, но пробила легкий доспех и навсегда оставит на его теле штрих от удара клинка от лопатки до пояса.

— Кровь. Она твоя.

Вот только Тиаса было бы разумно оставить терзать труп, пока свежеватель не истечет кровью. Ну или прибить одним взмахом двуручного меча, пока он ослаблен. Или нет?

Она вновь встала к нему лицом к лицу и пытливо всмотрелась.