Чувства, отраженные на лице Жаннет, меняются так же быстро, как набирает силу созданный Жилем переполох.
Непонимание.
Удивление.
Ступор.
Осуждение
Гнев.

Всего миг назад в шатре стояла смущенная девица, не знающая куда девать себя, и пытающаяся слабо возражать, что господин барон уж слишком большое значение придает тому, в каком виде надо являться среди лагеря, и что сами советники пахнут даже не лошадями, а...
...И вот уже брови ее сходятся в напряжении, а глаза как-то совсем нехорошо блестят.

Вспыльчивости Жаннет не занимать самой, пусть она и старается обычно избегать греха гнева.
Но прямо сейчас на какой-то неуловимый миг кажется, что она дернется, развернется и уже тонкая девичья ладонь опустится на улыбающееся лицо барона, и совсем неласково.
Но почти сразу Жанна словно каменеет, а потом произносит резко и глухо.
– Он ни в чем не виноват.
Ловит слугу за рукав, осторожно, чтобы не задеть рану, и, несмотря на протесты пытается усадить на какой-то изукращенный сундук.
Слуга, впрочем, ухитряется извернуться и сесть рядом, прямо на настил.
Жаннет оборачивается к всполошенным монахиням.
– Есть у вас здесь уксус или вино? Или мед? Хоть что-нибудь?
Ей хватает разумения осознать, что из-за ошпарившегося слуги никто будить в такую рань лекаря не побежит.

Сестра Агнесса, уже седеющая, с сеточкой мелких морщин на щеках, делающих ее лицо похожим на печеное яблоко, бросает тревожный взгляд то на барона, то на девушку... и не слишком решительно тянется к мешочкам на поясе.
– Для такого случая подойдет разве что бальзам с орехом и herba amoris, дитя мое. Все прочее в наших пожитках.
Жанна не сильна в латыни и в мудреных названиях трав, но она нетерпеливо встряхивает головой и протягивает руку.
И решительно встает между слугой и бароном.
– Дайте чистую тряпицу. И помогите ему после еще, хорошо?
На Жиля она пока старается не смотреть, но видно как напряжена ее нарочито прямая спина – даже под еще не стянутой кольчугой.
– Как тебя зовут? Пьер? Нет-нет не вставай...

В глазах несчастного Пьера мелькает пока еще не ужас, нет, но нервозная обреченность и ожидание худшего.
И это приводит ее в тихое бешенство, вовсе не подобающее статусу той, что слышит ангелов.