Ноа смотрит на отца Джуда с сомнением – его правда в своё время пугала и тех, кто сталкивался с подобными вещами если не регулярно, то достаточно часто, чтобы такие истории превратились в рутину. Он помнит выражения на лицах полицейских и социальных работников, когда тем удавалось составить цельную картину из его разрозненных и обрывочных рассказов; взрослые мужчины и женщины смотрели на него с ужасом, не говоря ни единого слова, но Ноа прекрасно считывал их молчание: с ним произошло нечто чудовищное. Что-то, что не должен переживать ни один человек на свете – и чего нужно стыдиться, прятать и скрывать. Он не виноват, конечно же, но и гордиться тут совершенно нечем.
Он помнит, как отреагировали Морган и отец Иеремия – они были менее эмоциональны в своих реакциях, сдержанны, но Ноа всё равно всё видел. Видел, как раздувались крылья носа из-за учащённого дыхания, как ладони пытались сжаться в кулаки, как каменела спина и плечи. Они сдерживали себя – а Ноа всё равно был готов провалиться со стыда, рассказывая об этом.
Его правда довольно специфична. Про такое, как правило, мало кто действительно готов слушать. Ноа благоразумно помалкивает и не развивает тему дальше.
На лице проступает изумление, когда он вдруг понимает, что оказывается у них с отцом Джудом гораздо больше общего, чем можно было подумать. Его тоже била мать – хотя он был привязан к ней гораздо меньше, чем обычно полагается детям, а шрамы, оставленные ею, до сих пор напоминают о себе. Он тоже не вписывался в общество, постоянно живя с ощущением, что ему здесь не место – как лишнему кусочку пазла, попавшему из другой коробки. Ему тоже некуда было пойти, и он знает это чувство как никто другой. И он тоже сбежал. Вдохнул с облегчением, когда его направили из Чикаго в маленький приход в Северной Каролине и радостно зарылся в своей норе.
– Мне это чувство знакомо.
Он поворачивается к отцу Джуду спиной, тянет на себя одну из яблоневых ветвей, разглядывает набухающие почки. Смотреть в лицо в такие моменты слишком тяжело, так что это, можно сказать, нечто вроде компромисса. Отец Джуд не осудит за то, что Ноа ему скажет. Но он слишком хорошо подмечает мелкие перемены в лице и в теле и, наверно, этого боится куда больше, чем осуждения на словах.
– Я в детстве жил у фостеров, у одной супружеской пары. Они были католики, очень набожные. Я для них стал чем-то вроде... их личного проекта, скажем так. Несчастная заблудшая душа, которую нужно было очистить и вернуть на путь истинный с помощью веры, – Ноа ненадолго замолчал, чувствуя во рту неприятный горьковатый привкус, – утро начиналось с общей молитвы, вечером тоже была молитва. Меня заставляли читать молитву по любому поводу – перед едой, после еды, перед сном, перед выходом из дома... Если я в чём-то ошибался, нужно было молиться. И даже если делал всё правильно – тоже молиться, чтобы я не возгордился.
Ноа помнит чистый, аккуратный, буквально вылизанный дом. У всего есть своё место. Мистер и миссис Купер не любили беспорядка. На стенах – изображения Христа и Девы Марии, распятия. В его комнате тоже висело распятие, над изголовьем кровати, и больше ничего. Пусто, как в монашеской келье – кровать, прикроватная тумба, шкаф для одежды, пара книжных полок для учебников и рабочий стол, чтобы делать уроки. У него мало одежды; она хорошая, но вся какая-то одинаковая, будто он даже дома должен ходить в униформе – потому что мистер Купер уважает дисциплину и считает, что она способна решить все проблемы. До того, что в школе Ноа либо дразнят и издеваются, либо обходят стороной, никому особо нет дела – если у тебя проблемы, то ты должен молиться и ходить к святому отцу на исповеди.
– Они говорили, что я должен благодарить Господа за то, что Он дал мне второй шанс. Что нужно молиться, чтобы Он простил меня, – в носу начинает пощипывать, и Ноа приходится сделать паузу, чтобы взять себя в руки, – после них я... не знаю, лет семь наверно, не мог даже приблизиться к церкви. Избегал священников, избегал любой символики.
Тем ироничнее звучит тот факт, что самый близкий в его жизни человек – это именно священник.
– А когда я был в Спокане, я работал там уборщиком в общественной библиотеке. Я читал во время перерывов, и однажды ко мне подсел пастор. Я читал «Болезнь к смерти» Кьеркегора, – до сих пор помнит – он спросил у меня про книгу, и мы как-то разговорились. Стали часто видеться там же, в библиотеке. Сначала говорили про книги, про литературу, историю... потом он разрешил мне спрашивать про религию. Всё, что я захочу или что меня беспокоит. Даже если я думаю, что это что-то богохульное, – Ноа издал тихий смешок, с затаённой нежностью вспоминая эти дни, – он оказался хорошим человеком. Мы до сих пор общаемся. Он посоветовал мне поступить в семинарию и помогал с поступлением, да и потом, во время учёбы, тоже. Он сказал мне, что сомнения – это часть веры. Что Бог достаточно велик, чтобы выдержать и злость, и обиду, и непонимание. И что у каждого свой путь к Нему.
Он тихо вздохнул и выпустил ветку из своих пальцев, снова схватившись ими за край рукава свитера.
– Но сейчас мне кажется, что он ведёт меня в тупик.